Читать книгу Квантовая мораль. Физика добра и зла - Группа авторов - Страница 6

Представьте, что вы – ворона. Вы сидите на заборе с куском хлеба в клюве. Рядом – другая ворона, которая явно голодна. И вы… отламываете ей половину.

Это не сценарий диснеевского мультфильма. Это задокументированное наблюдение этологов. Подобные акты «бескорыстной» помощи – у дельфинов, поддерживающих больного сородича у поверхности, у слонов, пытающихся реанимировать упавшего члена стада, у крыс, отказывающихся нажимать рычаг, если знают, что это причинит боль другой крысе.

Франс де Вааль блестяще использовал такие истории, чтобы показать: семена морали – эмпатия, взаимность, утешение – укоренены в нашей биологии. Его работа – это мощный удар по мифу о «природе, красной клыках и когтях». Но, останавливаясь здесь, мы рискуем создать новый миф. Миф о том, что мораль – это просто расширенный родительский инстинкт или усложнённый бартер.

Позвольте провести вас дальше, вглубь.

1.1. Прото-мораль: каталог удивительного

Давайте систематизируем, что мы действительно видим в животном мире, выйдя за рамки классических примеров с шимпанзе.

· Альтруизм без родства: Сурикаты-«няньки» остаются охранять щенков, жертвуя собственным временем на кормёжку. Волки приносят мясо раненым членам стаи, не являющимся их прямыми родственниками.

· Справедливость у собак: Эксперименты показывают, что собака, видя, как соседу за тот же трюк дают более вкусную награду, может отказаться выполнять команду. Её не устраивает неравенство.

· Сложный этикет примирения: После драки два самца павиана выполняют ритуал «примирения» – особое прикосновение, чистка шерсти. Это снижает стресс и восстанавливает социальные связи. Это не эмоциональный порыв, а социальный ритуал – прототип нормы.

1.2. Нейрохимия доброты: окситоцин, дофамин и не только

Когда крыса помогает другой, в её мозге активируются «система вознаграждения» (выброс дофамина) и области, связанные с эмпатией. Окситоцин, «гормон привязанности», повышает уровень доверия и кооперации даже у таких разных видов, как мыши и люди.

Вывод кажется очевидным: моральное поведение – это приятно. Эволюция «встроила» нам награду за социально одобряемые поступки. Мораль – это наркотик, который продвигает сотрудничество.

Но здесь кроется первый фундаментальный предел классического объяснения.

1.3. Великий парадокс: откуда берётся «должен»?

Мы можем объяснить, почему помощь сородичу закрепилась в популяции. Но мы не можем объяснить внутреннее переживание морального императива – того самого голоса, который говорит: «Ты должен помочь», даже когда никто не увидит, а награды не последует.

Эволюция работает с действиями. Она слепа к переживаниям. Она может отобрать крыло, которое хорошо летает, но не может отобрать «чувство долга», которое субъективно. Оно либо есть в нашем внутреннем опыте, либо его нет.

Мы подходим к краю обрыва. Биология показывает нам механизмы, которые сопровождают моральное поведение. Но она молчит о том, как субъективное переживание ценности рождается из объективных химических процессов.

1.4. Тупик «эгоистичного гена» и выход за его рамки

Теория «эгоистичного гена» Ричарда Докинза – мощный инструмент. Она объясняет альтруизм через родственный отбор (помогая родственнику, ты спасаешь свои гены) и реципрокный альтруизм (ты – мне, я – тебе).

Но что объяснить не может эта теория?

· Альтруизм к представителям другого вида. Спасение тонущей кошки человеком или собакой.

· Готовность умереть за абстрактную идею – свободу, справедливость, истину. Никакой ген не может быть «эгоистичным» через смерть своего носителя без потомства.

· Творческое бескорыстие. Художник, создающий шедевр, который он никогда не продаст. Учёный, открывающий истину, которую не успеет использовать.

В этот момент классическая картина начинает трещать по швам. Она описывает корысть различной степени сложности, но не касается чистой самоотверженности.

Мы стоим перед пропастью между тем, что делают животные (и мы), и тем, что мы чувствуем, когда это делаем. Эволюционная биология дала нам карту одной стороны пропасти. Пора посмотреть, есть ли мост. А для этого нам нужен новый язык, новый инструментарий.

Мы должны спуститься глубже уровня генов, глубже уровня нейронов. Мы должны спросить: а из чего, из какой первоматерии, состоят сами нейротрансмиттеры, синапсы и электрические импульсы? Какие законы управляют их поведением на самом фундаментальном уровне?

Ответ ведёт нас в странный, контр-интуитивный мир, где частица может быть в двух местах одновременно, где два объекта могут быть мгновенно связаны через любые расстояния, а само «наблюдение» меняет реальность.

Это мир квантовой физики. И возможно, именно в его неопределённости и запутанности скрывается ключ к величайшей определённости человеческого сердца – способности отличать добро от зла.

Конец Главы 1.