Читать книгу Нефертити. В поисках света - Группа авторов - Страница 5

Солнечный диск Атон взошел над горизонтом и ладошками утренних лучей щекотал нос, гладил щеки, лоб, нежно касался обнаженной груди спящего принца. Верблюжье одеяло сползло, и он предстал пред владыкой небес во всей красе юных лет. Почувствовав теплое прикосновение бога, наследник раскрыл глаза и счастливо улыбнулся. Затем его лицо отобразило испуг, и он стал оглядываться по сторонам, будто ища кого-то. Юноша пришел в недоумение: рядом с ним дремала пантера Баст, а ночной гостьи Нефертити простыл и след.

– Учитель! – громко позвал принц, торопливо накидывая на себя белый ворох царской одежды и ловко перепрыгивая через пантеру, которая лежала на спине, грациозно, по-кошачьи, разметав в стороны лапы, нежась в лучах утреннего солнца.

– Учитель, сбылось! Я получил жребий фараона особой милости. Я встретил единственную, о которой говорила моя мать и ты. Все приметы совпадают. Мы обручились! И еще я видел царя Аталу! Он играл на лире и пел. Я очарован видениями! – задыхаясь от восторга, исходил криком наследник. Он порывисто обнял мудреца и тут же опрометью бросился назад, разбудив легким пинком пантеру и, буквально взлетев по ступеням, встал лицом к солнцу, касаясь спиной знаменитой «Стелы сна» божественного предка.

– Я слышу тяжелые удары сердца каменного Бога, – прошептал он одними губами.

– Миллион Лет Жизни Фениксу, – беззвучно отозвался Хеви.

Солнечный Диск уже воссиял на небосклоне. Бог, следуя заведенному порядку вещей, занял почетное место в барке Миллионов лет Манджет и пустился в державное плавание. А принцу показалось, что между прошлой ночью и этим утром пролегла целая вечность. Он удивился тому, как земное время может менять параметры в индивидуальном восприятии, как минута на самом деле вдруг может вместить в сердце человека деяния воистину космических масштабов. Да! Всего через одну минуту к жрецу Хеви со ступеней Сфинкса сходил уже не робкий ученик, всегда ждущий одобрения со стороны.

– Учитель! Мое сердце переполнено видениями ночи. Они обязывают меня отправиться в Город Великого Старца без промедления. Меня там ждет Нефертити! Тебя и Баст я прошу остаться здесь. Я должен совершить путь в одиночестве. И я думаю, что наше возвращение можно ожидать вечером. В крайнем случае, завтра, на восходе.

– Наследник Двух Египтов вправе следовать зову сердца. Я думал предложить Его Величеству совместную поездку в город Ра, ибо время настало, – задумчиво произнес зодчий, жестом рук благословляя помазанника, а про себя подумав: «Чему быть, того не минуешь! Великая вражда должна обнаружить свое лицо».

Принц торопился, и потому легкий завтрак он принял на корабле «Блеск Атона», плывущем с попутным ветром по утреннему Нилу. Две дюжины сильных гребцов равномерно взмахивали веслами по обе стороны палубы. А царственный юноша сидел в удобном кресле, в тени Красного паруса, и пил виноградный сок. Прохладу, ощущаемую им на лице, усиливали движения опахала в форме цветка лотоса. Наследник не любил традиционных опахал с изображением войн, либо царской охоты, где фараон, стоя в колеснице, натягивает тетиву лука и вот-вот пустит стрелу в жертву. Скачущие кони, разгоряченная погоней свора псов, бегущая за несчастной ланью, – обычный сюжет их. Но у принца вызывало головную боль зрелище травли: одного – многими. Было ли это дурным предчувствием, касающимся его судьбы в будущем?

«Даже лев в этой ситуации выглядит несчастным и обманутым», – горько размышлял он.

Да, старых львов, не имеющих сил охотиться в дикой природе и потому задирающими в деревнях домашний скот, отлавливают сетями, откармливают и затем выпускают в просторный вольер фараона, где и происходит убийство под названием «Царская охота». Ритуал, долженствующий воскрешать сражение человека и зверя во вселенском масштабе, облекаясь в одежды символа, неизбежно утрачивает чистоту честного поединка – битвы за жизнь.

– Жестокий мир людей, убивая, торжествует победу, и часто не важно, какой ценой! – негодовал он.

В традиции египетских верований война и охота называются уважительно «усмирением хаоса и восстановлением космического порядка Маат». Но юный принц не выносил ни насилия, ни его изображений. Превыше всего он ценил мир на основах терпимости и любви к Истине. На счастье, ему редко приходилось наблюдать сцены с кровопролитием, поскольку он жил во дворце под усиленной охраной. Но уже дважды за свои четырнадцать лет он становился свидетелем схватки пантеры и человека, и до сих пор кровь стынет у него в жилах при этих воспоминаниях. Да, на принца было два покушения, которые предотвратила его главный телохранитель – молодая пантера.

– Почему же Голос сказал мне сегодня, чтобы я поехал один? И уверен ли я, что это был правильный Голос, а не голос чар магии жрецов Амона? – заволновался вдруг наследник.

Дело в том, что о колдовстве фиванских жрецов, совершаемом ими в подземных лабиринтах храма Амона и, особенно, лунного Хонсу, ходили жуткие истории.

– Что нужно для того, чтобы бог Атон надел наконец корону столичного бога Египта, сняв ее с нынешнего Амона-Ра? Многое уже сделано благочестивыми и дальновидными предками: древние храмы Атону возродились из руин прадедом Аменхотепом II, обновлены дедом Тутмосом IV и отцом моим воздвигнуты два совершенно новых, а в Уасет выстроен знаменитый роскошный дворец «Сияние Атона». Но недостает последнего шага: Атону нужен свой храм в столице! Да и такой, чтобы затмил святилище жрецов Оракула, которые не намерены сдаваться без боя. Только бы мне хватило твердости характера, веры в себя как царя-Феникса и удачи! – полагал наследник, разглядывая медленно меняющиеся пейзажи на зеленых берегах Хапи.

Молодой нубиец, слуга Манеси, высоченный и худой, с кожей цвета зрелого инжира, в набедренной повязке и белой чалме, легко манипулировал с древком опахала, стоя по правую руку от сына фараона.

– С давних времен страусовые перья служили символом бога Шу, которого называли подателем дыхания жизни. Богиню, составляющую пару с богом Шу, звали Тефнут. Она творила Маат, поддерживала гармонию и творила возмездие врагам справедливого порядка, установленного мудрым Ра. С древних времен их символически изображали парою львов. Потому Сфинкс с головой человека…

Наследник оставил глубокую мысль незаконченной, так как его взгляд случайно упал на моложавого карлика Бубу, что с извечной палеткой в руках, скрестив короткие ножки, сидел рядом и терпеливо ждал приказаний своего Господина. Принц, обладая поэтическим даром, часто декламировал стихи и потому постоянно нуждался в присутствии расторопного писца. По штату за ним ходила целая банда писцов, называемых «ибисами». Они вечно ссорились между собой и основательно раздражали поэта, вынуждая гнать их от себя подальше. Но будущий фараон искренне обожал карлика, с которым он, можно сказать, вместе вырос. Буба, имея уродливые пропорции тела, был чрезвычайно обаятелен и смышлен. Своими остротами и незлобивыми шутками он забавлял, отвлекая от мрачных мыслей принца, склонного впадать в уныние.

Это был давний дворцовый обычай фараонов, неизвестно в какие века пустивший корни: иметь при дворе хотя бы одного карлика. Маленькие уродцы ценились на вес золота, вероятно потому, что походили на древнего египетского бога Беса, покровителя рожениц. До сих пор в каждом крестьянском доме имелась его глиняная фигурка, призванная защищать от злых духов. Редко встречающееся племя натуральных карликов обитало на далеком юге в густых джунглях, там, где бродят саблезубые тигры и шумят горные водопады. Места малодоступные и небезопасные для желающих иметь у себя в качестве живой игрушки маленького человечка с большой головой.

Потому и возникли тайные мастерские, где злые колдуны и колдуньи, в погоне за вознаграждениями, уродовали украденных ими младенцев. Они оставляли на свободе головы, кисти рук и стопы несчастных детей, держа тела их в специальных деревянных гробиках-колодках, тем самым останавливая рост и гармоничное развитие молодого организма. Эти дикие методы преследовались законами страны, но на деле были редко доказуемы. Товар ходкий – ведь знать столицы, подражая Большому Дому фараона, непременно хотела иметь такое же чудо природы. Но надо отдать должное: карлики не нуждались ни в чем. Они сытно питались со стола хозяина, одевались по последней моде, получали образование, высоко чтимое в Египте, женились на обычных женщинах с солидным приданым. И, наконец, главное: все обласканные карлы были в состоянии купить себе респектабельное захоронение: богатую мумификацию, саркофаг и пышную гробницу в престижном некрополе придворных Его Величества для себя и для членов семьи.

Карлик Буба был тоже игрушкой в руках злой судьбы. Его однажды выкрали и сделали из него то, что, несмотря на все выгоды положения, заставляло страдать душу, чуткую к красоте и гармонии. Родителей своих он не помнил, но унаследовал от них веселый нрав, большие добрые глаза, черные курчавые волосы и иссиня-черную кожу бедных жителей Нубии. И улыбку! Улыбка очень красила Бубу. Казалось, что во дворце прибавлялось света, – такие белые и ровные были у него зубы.

Карлик сидел в плиссированной юбочке из прозрачного чистейшего льна с надетым поверх нее треугольным передником, детскую талию его охватывал золотой парчовый пояс, а на груди красовалось широкое ожерелье – новое, перед отъездом подаренное принцем. Карлик всей душой привязался к наследнику. Нужно – и он жизнь отдаст за своего господина. Он не говорил это, но по всему было видно, и все догадывались о благородстве души его, и любили маленького безобидного человечка, а втайне – горячо жалели. Семья принца была дружной и доброй, что бы ни возглашали о них завистливые жрецы. Светлой головой семейного союза являлась умная и властная царица Тийя, а сердцем – фараон, горячий поклонник прекрасного. В искусстве и в жизни.

Наследник стряхнул воспоминания и вновь устремил взгляд на реку. Нил, несмотря на раннее утро, вел оживленную жизнь, наполовину скрытую зарослями прибрежного папируса. Дикие утки в поисках мелкой рыбешки плавали в его тени и, шумно хлопая крыльями, внезапно взлетали и вновь плюхались в воду. Длинноногие ибисы гордо вышагивали, опустив сильные клювы в реку, чтобы поживиться зазевавшейся лягушкой или водяной змеей. Мошкара и стрекозы роем вились над водной гладью, создавая особую музыку звона и стрекота. Женщины из прибрежной деревни, следуя местным обычаям, пришли сюда на рассвете стирать белье. Вдруг раздался сильный всплеск, а затем душераздирающий крик – и следом берег Нила огласили плач и стенания. Виновником шума оказался голодный крокодил. Он умело прятался, маскируя ноздреватую спину под кору плавающего бревна. Сразу и не поймешь. К сожалению, нападение хищника происходит молниеносно и помощь жертве уже бесполезна – она становится пищей грозного хозяина Нила, носящего уважительное имя бога Себека.

Увидав ладью фараона, люди мгновенно стихли и пали ниц, воздев молитвенно руки. Принц выпрямился, посылая жест царского благословения. Он стал похож на солнечный луч. Ослепительным золотом сверкало дорогое ожерелье на юной груди, и пламенели массивные браслеты наследника фараона на высоко поднятых руках его. Гребцы опустили весла, радуясь неожиданному отдыху. Принц, получивший шок от трагического зрелища, приказал подплыть ближе к берегу, затем снял с руки кольцо, подаренное ему царицей, и через слугу передал осиротевшей девочке и, не дожидаясь благодарности, опустился на походный трон-кресло, и ладья фараона двинулась дальше, в сторону древней столицы, к каменному лесу ее обелисков.

До пестревшей парусами разных цветов гавани оставалось немного, когда рядом с ними, неожиданно, оказались два крупных судна из числа тех, на которых египетские воины отправляются в боевые походы. Наследнику преградили путь, и он с удивлением услыхал властный с хрипотцой голос, просивший остановить Его Величество свое движение. Мысленно принц был далеко, и грубая действительность повергла его в ступор. Произошла заминка. Этим воспользовались воинственные соседи и быстро зажали изящный парусник между своих кряжистых кораблей. Далее все происходило, как во сне. Противниками оказались хорошо обученные воины. Они лихо расправились с сидевшими на веслах гребцами, терпя небольшие потери от личной охраны фараона, легкомысленно малочисленной. Силы были неравны. И принц, к своему удивлению, оказался в плену.

– Аменрес, – представился старец, сверкая лысой главой, выбритой на жреческий манер, сидя в помпезном кресле в глубокой тени навеса. – Верховный жрец Главного храма Бога Амона Стовратных Фив, – важно продолжил он и злобно добавил: – бывший.

Принц тихо ахнул.

– С момента рождения Вашего Высочества я был отстранен от своей должности, кою занимал не один десяток лет по высокому праву наследования. Ваш отец Аменхотеп III немилосердно лишили меня этого сана, а заодно и нескольких других, особо чтимых при дворе фараона. Я лишился места Визиря Фив, затем обязанностей Главного Хранителя Царской Печати, Золотого Трона Главы Семера, Почетных обязанностей Бога Домов Золота и Серебра. Я вынужден был покинуть Фивы и искать пристанище вдали от любимого града, пред коим заслуги мои велики и неповторимы. Мое место было незамедлительно занято ныне действующим жрецом Панеркамом, и я живу мечтой, чтобы он оставил высокий пост, занимаемый им явно не по рангу.

После сих слов стареющий жрец торжественно умолк.

– Чего ожидает досточтимый Аменрес от меня? – закипая, спросил принц.

– Я видел наследника престола в пеленах рождения, – с глубоким достоинством, выдержав паузу, начал издалека жрец. – Вы несказанно выросли телом и возмужали мыслью. В последнем мне еще предстоит, однако, убедиться.

Он чуть задумался, стараясь поймать взглядом глаза принца, которые тот опустил в пол и не хотел поднимать.

– И если Его будущее Величество выслушает меня до конца и, разочтя выгоду, согласится на сотрудничество со мной, то Его царствование превзойдет все прежние, а Его имя будет блистать спустя тысячелетия, как и имя фараона Хуфу!

– Я слушаю внимательно Аменреса, – все так же, не поднимая тяжелых век, сдержанно ответствовал принц.

Жрец смирился с нежеланием наследника принять игру поединка взглядами и впал в задумчивость.

– После разрыва с ныне царствующим фараоном, – продолжил, наконец, он, – я лишился любимого храма, красота которого переживет века. Можете ли Вы понять, как сильно и длительно было мое негодование, как тяжело мне дались унизительные ритуалы передачи Ключей Казны, снятие с груди Царской Печати, с коей многие десятилетия я разлучался лишь на время сна? И, в довершение всех бед я был лишен сакральных амулетов Верховного жреца Амона!

Аменрес утомленно закрыл глаза. Он знал, что походит на хищную птицу, уставшую от тягот жизни, но которая еще достаточно сильна, чтобы напоследок задать жару всем, кто посмел посягнуть на ее шесток. От него исходило чувство опасности. Жрец умышленно усиливал вокруг себя ее ауру. Ему нравилось наводить страх на всех, с кем он имел дело. Это вошло в привычку. Отставной жрец был в восторге и от своей внешности. Нос, кривым клювом нависавший над узкой верхней губой и капризно вывернутой нижней, лопатообразный подбородок, сильно выступающий вперед, производили на людей неизгладимое впечатление, а в нем вызывали гордость и чувство превосходства над собеседником. И когда последний встречался со взглядом глубоко посаженных глаз жреца, тускло светящихся в морщинистой нише под нависающей скалой лба, то к этим мотивам прибавлялись ноты оправданного беспокойства и тревоги. Резкие носогубные складки, высокие скулы, впалые щеки, лоб, как поле битвы, испещренный морщинами, точно шрамами, оставленными на том неустанной борьбой мыслей.

– Коршун! Хищник! – внушал Аменрес своим видом, и многие поддавались внезапно возникшей ассоциации, и далее все только усиливало странное впечатление. Внушительных размеров голова, сидящая ввиду отсутствия шеи прямо на полных плечах, ушные раковины – пугающе маленькие и оттопыренные – казалось, живущие самостоятельной жизнью, доводили до совершенства внушенное сходство.

Аменрес притворно вздохнул. Он знал еще и то, что он странным образом походит на Великого Провидца из Града Столбов. И если их поставить рядом, то всякий бы изумился родству и одновременному различию обоих. Бывший жрец Оракула был будто кривое зеркало, в которое смотрится Горатон, – зеркало, в котором все черты Провидца гротескно искажены. Аменрес же, производя невыгодное сравнение, всякий раз чувствовал неприятный осадок в душе. Ему казалось тогда, что он носит в себе некую тайну совершенного злодеяния, тяжесть которого он непременно обязан выявить, достать на свет и хорошенько рассмотреть. Но ему никак не удавалось сосредоточиться и нырнуть в себя на дерзновенную глубину. Он боялся обнаружения страшной правды. Той правды, что заставит его изменить в себе все. До основания. Он боялся обнаружить, что он, как и ныне правящий фараон, царица Тийя с ее братьями и зодчим Хеви – потомок древних пришельцев, а не коренных жрецов Египта. Это было бы крахом и гибелью старого мира. Признай он себя с ними одной крови – пришлось бы подчинить жизнь другой мотивации, которая сотрет Эго отставного жреца Амона. А он дорожил своим Эго, чтил его. Аменрес не верил в возможность большинства людей совершить восхождение по Лестнице Бога. Он не верил в человека, считая животную его природу бесконечно доминирующей силой, способную быть обузданной лишь страхом смертных страданий. Он верил в силу магии и власть золота, и не придавал человеческой любви священного статуса. Бога нужно бояться и трепетать перед Его представителем на земле —жрецом Аменресом!

«Порок на пороке. Еще и деструкторы! Земля – место отбросов – помойка Вселенной. Только страх способен сдерживать от преступных намерений змеиные сердца и тупые души их обитателей. Волею неба мы – пастухи – призваны свыше зорко пасти и жестоко наказывать людские стада, мало отличные от животных. Потому дóлжно нам брать все, что способно украсить и оградить жизнь нашу от толпы, могущей прийти в опасное движение и потребовать соблюдение МААТ и для них. Просветительство бесполезно! Орионцы истину эту вкусили давно, но потомки атлантов, вопреки здравому смыслу, продолжают мутить воду в водоеме с крокодилами, пытаясь выплыть. Горстка идеалистов, честное слово»! – возмущался он.

И вообще. Аменрес не любил Солнце. Он любил ночь. Ночной мрак соответствовал его сути. Ночью ему думалось лучше. Хищник повел клювом и легонько свистнул. Полнеющее тело его было плотно стянуто белым жреческим хитоном из прозрачного, точно воздух, тонкого льна. На смуглой груди красовался массивный – под стать владельцу – золотой Анх, а полные руки украшали широкие золотые браслеты. Вид жреца был спокоен, но крупные пальцы, унизанные массивными кольцами, вцепились в грузные колени и слегка подергивались, выдавая внутреннее волнение хозяина, тогда как широкие ступни ног с фиолетовыми узлами вен, обутые в парадные сандалии, стояли ровно, как у статуи. Незаурядная натура жреца сказывалась во всем. После минутной паузы он продолжил:

– Мне было горько и одиноко. Я страдал. Мемфис стал моей отрадой и последней надеждой, – трагический голос очень шел облику опального Аменреса. С первых интонаций угадывался неподдельный шарм артиста, вошедшего в роль.

– Не всякая боль находит утешение во времени, – доверительным тоном произнес он. – Серьезные накопления позволили мне быть свободным от государственной службы, но привычный образ жизни звал меня к действию. В Мемфисе я нашел недовольных политикой двора и создал круг единомышленников.

Жрец выдержал паузу и пафосно продолжил.

– Аменхотеп III ведет жизнь расточительную и проматывает на пирах и в неразумной благотворительности то, что добыли покойные отцы и деды Его Величества в кровавых битвах. Царица Тийя – умная женщина, но она полностью поддерживает политику супруга-сибарита. Когда я пытался говорить об этом Ее Величеству, говорить весьма тонко и деликатно, прибегая к умелой дипломатии, то был поруган и в итоге изгнан, обвиненный в посягательстве на власть судить и вести дела страны. Мои советы мудрого человека были отвергнуты.

Жрец пришел в заметное волнение.

«Играть так играть. На кон брошено ох, как много!» – мелькнуло в его голове.

– И вот теперь в Вас, престолонаследник, – вдохновенно произнес он, – я вижу светлое будущее Великой империи. Вы – надежда Египта!

Аменрес явно разгорячился и повысил голос.

– Аменхотеп III в узах болезни, и дней Его осталось, будем откровенны, немного. Вашему наставнику – мудрецу Хеви – перевалило за добрую сотню лет, и живет он в духе и его заботами. Бренная материя перестала интересовать мудреца. И Вашему Высочеству он – неважный Учитель.

Аменрес сглотнул слюну.

– Фараон – не жрец. Он – Сын Бога! А это значит, что в Его обязанности входит рождать живое и поддерживать в нем дыхание жизни. Но не с помощью молитв, а копьем и мечом в сильных руках отважного воина. Вы же иссушаете плоть, питаясь мотыльками и абрикосовыми косточками.

На это принц хотел было энергично возразить, но жрец сделал предупредительный жест и надел дружественную улыбку.

– Я пошутил, но должен закончить мысль. Итак, Ваши славные предки знали вкус мяса, сладость женского тела, что, впрочем, знакомо и отцу Вашему и, осмелюсь заметить, во зло употребляемо им. Но в отличие от нынешнего фараона, он ведал вкус крови в битвах за отечество и его славу. Аменхотеп II, чей добрый лук не в силах был натянуть ни один доблестный воин, убивал с десяток врагов лишь одною стрелой, стоя в боевой колеснице и блистая на полях сражений, подобно богу Амону. Исполненный гневом и яростью, он кричал так, что перекрывал рык своего любимого льва, бегущего рядом с ними в боевых доспехах. С неистовой силой, наравне со зверем, царь разрывал на части тела поверженных врагов. Об этом говорят камни стел, и они не лгут, как могли бы подумать потомки. Знаменитая физическая сила Вашего предка, его могучий дух создали целое направление не только в храмовой культуре, но и в литературе. Подвиги царя-воина, не знающего ýстали в преодолении препятствий на пути к победе во славу Отечества, воспеты в гимнах и полны истинной поэзии. Читая эти строки, я будто сам участвовал в одном легендарном походе, когда Великий фараон пересекали на боевой лодке одну из коварных излучин в стране озер. Двадцать отборных гребцов Его Величества выдохлись и были совершенно без сил, и тогда славный Сын Солнца взяли в руки весла рулевого и одни гребли еще добрые сутки, пока судно их не достигло желаемого брега. Это был истинный Бог во плоти! Ни одному смертному такое не под силу.

Аменрес даже встал от волнения со своего кресла. Взгляд его пылал.

Но юноша слушал эту легенду уже в сотый раз и откровенно зевал, выслушивая в сто первый. Предлагаемый жрецом идеал правителя его не устраивал. Бог во плоти ему виделся не с копьем и мечом. Совершенный Человек наследника имел в руках лиру! Или арфу. Сын фараона посмотрел на отставного жреца с недоумением и разочарованием. И тот мигом успокоился, занял прежнее положение и сменил восторженный тон на сухой и деловитый:

– Но вернемся ко дням нашим. У меня для Вас есть предложение. Я не убийца маленьких фараонов. Но положение в стране и мое положение, – жрец выделил голосом последнее слово и, сделав краткую паузу, продолжил: – вынуждают меня прибегнуть к некоторым мерам. Ваше Величество должно все очень хорошо обдумать и вынести решение. Свое решение. Без чьей-либо посторонней помощи. Обстановка для раздумий должна быть идеальной. Абсолютная тишина и полное одиночество. Я долго думал и решил: древний Лабиринт Аменемхета! Кто про него не слышал, кого с детских лет не пугали кошмарами и ужасами, таящимися в его тьме наряду с несметными сокровищами, несущими смерть любому, кто на них посягнет? – Жрец даже приостановил дыхание от наслаждения произведенным эффектом и пристально посмотрел на вздрогнувшего и побледневшего принца. – Да, это целый необитаемый город, – продолжал старик. – Ни солнце днем, ни звезды и луна ночью не заглядывают в его глухие покои. Вечный мрак царит там. Настоящее царство Сокара.

Понизив голос, отставной жрец продолжил:

– А теперь, любезный принц, позвольте перейти к кульминационной теме нашей встречи, запланированной мною годы и годы назад. Сейчас я вручаю Вам выношенный плод многолетних раздумий! – Аменрес на секунду умолк. – Я предлагаю Вашему Высочеству то, пред чем не устоял бы ни один царь, ни один властелин мира. А именно: я предлагаю Вам, – Аменрес взметнул клюв носа вверх, – половину золотых запасов сокровищницы Лабиринта!

Наследник покраснел.

– Это очень, очень большая сумма, – настаивал Аменрес грозно. – Весь Вавилон можно купить. С его царем и наложницами, с золотыми богами и храмами, со всеми князьями и купцами, ремесленниками и рабами, со всеми его сокровищами – вот что такое половина золота Лабиринта – Лабиринта фараона Амнемхета III, царственный мальчик. Ваша жизнь, если отвергнете мой дар, превратится в безумие забытого всеми страдальца, и Ваш труп будет стыть в луже крови, вытекшей из Вашего сердца. Это я обещаю властью опального жреца Оракула!

Аменрес резко поднялся с кресла и вышел, оставив ошеломленного принца один на один со своими мыслями.

Через пару минут появился слуга с серебряной чашей, наполненной гранатовым соком, и с виноградной кистью на золотом блюде. Юноша залпом осушил бокал, в гневе бросил его на пол и тут же упал сам, сраженный глубочайшим сном.