Читать книгу Моцарт: обвиняются в убийстве - Группа авторов - Страница 14

…Ветер. Опять этот проклятый ветер! Задирает полы камзола, срывает шляпу – не удержать, треплет волосы, точно хочет снять скальп! Ещё и дождь в придачу: хлещет, как из ведра, и всё в лицо, так зло и безжалостно! Забыл взять зонтик. И то – что в нём проку? Первый яростный порыв ветра вывернет его наизнанку и сломает, как щепку!

…Какой ненастный выдался октябрь. Лето оказалось таким быстротечным! Ещё бы чуть-чуть, ещё немножко! Душа и тело так просят тепла, ласкового солнца, беззаботного веселья! Как чудно они танцевали с Констанцей в их последний совместный вечер в Бадене! Воздух был словно бархатным, и духовой оркестр вдали играл пленительную мелодию. Как это… там-та-ра-рим, там-там!

…Он боялся наступающей зимы. Холод парализовывал его. Ему казалось, что ледяные могильные объятия смыкаются на его груди и давят, душат его. Пусть уж лучше дождь, пусть осыпаются с деревьев листья и летают вокруг, как огромные ночные бабочки. Пусть мокрая пожухшая трава непричёсанным, облезшим париком топорщится на лужайках, только бы не видеть, как голое, чёрное, пористое тело земли корчится, промерзает насквозь, скатывается мелкими крупинками и покрывается твёрдой карамельной наледью!

…Что это?.. Мокрый снег. Только не это! Снег в октябре. Он становится всё гуще и гуще, валит крупными мокрыми хлопьями, падает на мостовую, постепенно пряча её под белой плёнкой. Это что-то напоминает ему… Ах, да! Так натягивают простыню на лицо покойника.

…Раньше он так любил снег! Как кувыркались они с маленьким Томасом и Констанцей в непрочных венских сугробах, как радовались и смеялись, лепили снежки и до умопомрачения разбрызгивали вокруг себя комочки мокрого белого счастья. А Бимперль лаял до хрипоты и пытался их поймать. Сейчас он покрывается дрожью от одного этого воспоминания.

…Часы на соборе святого Стефана пробили восемь раз. Ещё совсем не поздно. Отчего же улицы в центре города словно вымерли?.. Это всё снег виноват. Хотя нет, вот, два приличных господина всё время идут позади него. Хорошо, всё-таки не так боязно. Да-да, что вы думаете, лихих людей в такую пору полным-полно на улицах Вены!

…Какой отвратительный булыжник на этой мостовой! Местами он торчит вкривь и вкось, как гнилые зубы у дряхлого старика, а местами совсем провалился. Кругом выбоины и ямы. Ноги насквозь мокрые: видно, тонкие подошвы башмаков прохудились, такое впечатление, что идёшь босиком. Ну вот, опять поскользнулся и шлёпнулся в лужу!..

…Теперь надо отряхнуться и застегнуть пряжки на ботинках. Вот так! Два господина, шедшие следом, тоже зачем-то остановились на углу Ам Грабен и Зайлергассе и теперь рассматривают какую-то витрину. Странно, ведь эта лавка давно уже не работает.

…Скорее, скорее! Кто-то словно гонит и толкает его изнутри. Это вовсе не дождь, нет! Ему всегда не терпелось скорее достичь цели. Друзья шутили, что он подвижен, как ртуть. Ртуть-муть-не забудь… Меркур-помпадур-каламбур… А он просто торопился объять необъятное. Ведь мир так прекрасен и так многообразен! Он полон любви, красоты и гармонии. Он полон музыки! Музыка повсюду – в воздухе, в небе, в солнечных лучах, в улыбке ребёнка, в поцелуе Констанцы. Он должен был успеть запечатлеть её, эту музыку, которая всё время звучала внутри него. Она, как горячий подземный источник, пробивалась сквозь толщу забот, унижений, нищеты, болезней и разочарований.

…Теперь он знает, что мир состоит не только из добрых и красивых вещей. Он полон злобы, зависти, обмана, предательства и безбожия. Но музыка всё равно переполняет его душу. Он уверен: музыка – от Бога. Этот великий бесценный дар Господь дал людям, чтобы скрасить их пребывание на грешной земле. Но они не слышат её: они переполнены алчностью, корыстью и злобой. Эти низменные инстинкты кипят и клокочут в них, как травяное варево в ведьмином горшке. Как можно услышать музыку сквозь звон золотых монет, свист хлыста и нецензурную брань?

…Уже совсем близко. Поворот на Лилиенгассе, теперь налево и ещё раз налево. Особняк на Домгассе, где они несколько лет назад снимали квартиру в бельэтаже, остался далеко позади. Отец всё ворчал: зачем Вольфганг сменил такое респектабельное жилище на какую-то дыру в тёмном переулке? Ах, отец, отец! Ты так и ушёл из жизни, не поняв и не простив меня! А теперь я обречён вечно носить этот камень на сердце. Если бы ты знал, как теснит, как душит он меня, того и гляди, раздавит!

…Ну, вот и Раухенштайнгассе, вот и наши ворота. Интересно, где эти двое?.. Отстали. Наверное, тоже спешат домой, к тёплому очагу. Теперь надо отыскать ключ в дырявых карманах.

…Боже мой, как холодно в доме! Видимо, Лорхен не удосужилась истопить. Да и то сказать: где взять дрова? Я их не купил. Купил-притупил. Дрова-булава. Когда Станци была дома, они танцевали менуэт, чтобы согреться. Ха-ха-ха! Милая Станци. Станци – танцы – померанцы… Менуэт – крокет – пистолет…

…Лорхен, Лорхен! Исчезла. Испарилась. Неужели я такой страшный? Что она, собственно говоря, делала в нашей спальне?.. И за что я, спрашивается, плачу служанке деньги? За то, чтобы она в моё отсутствие ошивалась в моей комнате, а, завидев меня, тотчас скрывалась за углом? Лорхен! Бесполезно звонить в колокольчик. Иди сюда, паршивая лентяйка! Прячется. Играет со мной в кошки-мышки.

…В кухне так же темно и холодно, как на улице. Надо зажечь свечу. Груда немытой посуды. Наверное, она стоит здесь с момента отъезда Констанцы. Негодная лентяйка! Обязательно вычту у неё из жалованья. Впрочем, я ей уже давно не плачу.

…Кстати, о кошках и мышах. На столе полно мышиного помёта. Ах, вот где вы пробавлялись, мошенники! Сегодня всю ночь мешали мне спать, шуршали и грызли моё имущество. Смотрите, нынче сидите тихо, а то я науськаю на вас кота!

…Моё – но теперь уже не моё. Всё наше имущество заложено. Иначе как бы я смог оплатить лечение Констанцы?..

…Еды нигде никакой. Ну, и Бог с ней. Есть совсем не хочется: всё время тошнит. Откуда эта тошнота? Почему она никогда не проходит? Чем я мог отравиться? Может, этот старый мошенник Дайнер подсыпает мне что-то в вино? Или не Дайнер, а кто-то другой. Но кто?.. Неужели Сальери?.. Не может быть. Он, конечно, мерзавец, но не убийца. Ведь мы же коллеги, жрецы искусства!

…Ну вот, я уже потихоньку начинаю сходить с ума: разговариваю сам с собой. А с кем же мне ещё разговаривать? Станци в Бадене, Зюс вместе с ней. Служанка – и та сбежала. Проклятые деньги! Это всё из-за них. Точнее, из-за их отсутствия. Надо выпить немного вина, чтобы согреться. Вот так. А теперь – за работу. Прежде всего, надо написать Констанце. Но где же, разрази вас гром, чернильница?! Куда она запропастилась?! Тысячу раз просил не трогать мою чернильницу! Нет, я её уволю, непременно, уволю! Вот, приедет Станци, и тогда… Ага, вот она! Почему-то стоит на тумбочке. Как странно пахнут эти чернила! Наверное, нерадивая Лорхен опять что-то в неё просыпала!

«Дорогая моя, любимая, драгоценнейшая жёнушка! – С чрезвычайным наслаждением получил твоё чудное послание от 1Зго; – но сейчас отвечаю лишь на твоё предыдущее письмо от 9-го <…>. В первую очередь, перечислю все письма, которые тебе написал, и потом твои, что получил. – Я писал тебе 5-го, 8-го, 9-го, 10-го, 13-го, 16-го, 17-го, 22-го, 23-го, 24-го и 28-го, – следовательно, всего 11 писем. А от тебя получил 5-го, 8-го, 9го, 13-го в 9 утра и в восемь вечера, и 23-го, – всего только шесть! Видишь, есть перерыв, наверное, потерялось одно твоё послание – и из-за этого мне пришлось несколько дней оставаться без писем! – если и ты жила в таком же ожидании, то, должно статься, потерялось и одно из моих писем; – но Бог милостив, мы, наконец, пережили эти удары судьбы; – только сжав тебя крепко в своих объятьях, я расскажу, каково мне пришлось тогда! – ну же, расскажи сейчас – ты ведь знаешь, как я люблю тебя!»[26]

…Фу ты, откуда здесь взялось это старое письмо?.. Наверное, Станци нечаянно вложила в конверт вместе со своим… Нет, сегодня он будет писать иначе. Его душа настолько переполнена любовью, что она, как музыка, неудержимо льётся из-под пера:

«Дорогая, бесценная моя жёнушка! – С неописуемым восторгом получил Твоё последнее письмо, из которого могу заключить, что Ты в добром здравии и хорошем расположении духа… – Теперь после первого письма я уже снова жду не дождусь второго, чтобы узнать, как на тебя действуют ванны… О Боже! как бы я обрадовался, если бы Ты приехала ко мне!..»[27]

«Теперь я хочу только одного – чтобы мои дела наконец наладились и я смог бы снова быть с Тобой, ты не поверишь, как мне Тебя не хватало всё это долгое время! – мне не передать тебе того, что я испытываю, это такая пустота – от которой мне прямо-таки больно – это какая-то тоска, которая никогда не утоляется, а значит никогда не прекращается – всё длится и длится, и день ото дня всё растёт; стоит мне только подумать, как веселились и ребячились мы в Бадене, когда были вместе – и какие грустные, томительные часы приходится мне переживать здесь – тогда меня и моя работа не радует, ведь я так привык порой прерваться и перекинуться с тобой парою слов, а тут этого удовольствия я, увы, лишён – а коли подойду к клавиру, чтобы спеть что-нибудь из оперы, то тут же вынужден прерваться – чтобы слишком не расчувствоваться <…>»[28]

«Любимая, драгоценная моя жёнушка! Не предавайся меланхолии, прошу Тебя! – я надеюсь, что деньги, посланные мной, Ты уже получила – всё-таки для Твоей ноги будет полезнее, если ты продолжишь принимать ванны, принимай их, раз так – в субботу надеюсь уже обнять Тебя, а может быть и скорее. Как только завершу дела, сразу к Тебе – ибо мне так хочется найти отдохновение в Твоих объятиях; – да мне это просто необходимо – ибо внутренняя тревога, озабоченность и связанная с нею непрестанная беготня могут изрядно вымотать любого. Мне не хватает только – Твоего присутствия – мне кажется, я не дождусь этого мгновения; я бы и сейчас уже с такой радостью пустил Тебя сюда ко мне <…>»[29]

«Ты же не сможешь доставить мне большей радости, чем если будешь довольна и весела – ведь если только я твёрдо знаю что у тебя всё благополучно – тогда все мои усилия милы мне и приятны; – ибо самое безвыходное и отчаянное положение, в котором только я могу оказаться, становится всего лишь мелочью, если я знаю, что ты здорова и весела. – Итак, пусть же у тебя будет всё хорошо – думайте и говорите обо мне почаще – люби меня вечно как я тебя люблю, и будь навеки моей Станци Марини, как и я останусь навеки твой Сту! – Кналлер-паллер-шнип-шнап-шнур-Шнепеперль. снай!»[30]

«Если бы только у меня была весточка от Тебя! – Adieu, дорогая жёнушка, люби меня, как люблю Тебя я, мысленно целую Тебя 2000 раз <…>»[31]

Он вложил письмо в конверт, запечатлел на нём бесчисленные поцелуи и, окрылённый, снова схватился за перо. Его буквально распирало от чувств, но теперь они воплощались в музыке.

Он писал так же быстро, как двигался и говорил. Его перо летало над нотными строчками, оставляя за собой ажурную вязь нотных знаков, аббревиатур и символов. Мелким, каллиграфическим почерком он фиксировал поток музыкальных звуков, который изливался из его сознания. Он делал это быстрее, чем переписчик мог бы скопировать уже готовое музыкальное произведение. Но иногда даже его лёгкая рука не поспевала за мыслью, и тогда он пропускал целые строчки, фиксируя лишь самое главное, а остальное – он знал это – он всегда сможет воспроизвести по памяти. Временами он что-то увлечённо напевал, дирижируя левой рукой, а правой продолжая записывать наплывающие мелодии. Их было так много, что он, казалось, сам не справлялся с ними. Мелодии вытесняли одна другую; предыдущая ещё не успевала кончиться, как её сменяла новая, вновь родившаяся.

Так прошло несколько часов. Была уже глубокая ночь, когда он задул свечу и отправился спать. Он облачился в ночной шлафрок, сделал несколько менуэтных па, чтобы хоть чуть-чуть разогреть озябшее тело, и юркнул под одеяло в ледяную постель, такую чужую и постылую без Констанцы.

* * *

…Зима. За окнами падает снег. Маленькие решётчатые окошечки, такие милые, с детства знакомые до мелочей. Вот в этом он, играя в мяч, нечаянно разбил стекло, и Папа позже заменил его. А здесь он ножичком нацарапал своё имя: Вольферль. Папа сильно ругал его за это. Мама никогда не ругает, зато Папа очень строгий. Вот Бимперль встал на задние лапы и смотрит в окно; а вот они с Наннерль отталкивают друг дружку и высовывают руки в форточку: кто поймает больше снежинок?..

…Опять эти двое. Зачем они в Зальцбурге?.. Зачем ошиваются у дверей отчего дома?.. Кто они такие и что им надо?.. Видно, что важные птицы: парики – волосок к волоску, блестящие шёлковые камзолы. Почему они преследуют меня?.. Кто их послал?.. Я знаю: они хотят меня убить. Надо от них убежать. По этому переулку налево, теперь направо, потом опять налево… Быстрее, быстрее! Они вот-вот настигнут меня! Куда теперь?.. Здесь тупик. Глухая стена. И здесь тупик. Кругом одни тупики. Да это лабиринт! Как отсюда выбраться?.. Всё пропало. Помогите!.. Никто не отзывается. Тут никого нет. Пусто. Эти дома предназначены на снос. Они вот-вот обрушатся. Провалившиеся лестницы, осыпавшаяся штукатурка, просевшие крыши… Они падают прямо на меня! Нет, нет, не надо, нет!..

…А, Ваше Всемогущество, капельмейстер Сальери, здравствуй! Что ты на меня так уставился?.. Надвигаешься на меня, словно хочешь столкнуть в пропасть!.. Разве ты не видишь, что мне некуда отступать?.. Позади – стена из красного кирпича. Бесконечно длинная, безнадёжная стена. Как твой рот. Какие у тебя тонкие губы! Это не губы, а просто минус. Знак вычитания от уха до уха. Он растягивается всё дальше и дальше и вдруг распахивается во всю ширь. Внутри торчат острые гнилые зубы, он лязгает ими, сейчас он съест меня!! Пусти, не хочу, не дамся!!

…Брат! Братья масоны! Спасите! Ведь вы не оставите, не предадите меня!.. Но почему они отворачиваются, почему не замечают меня?.. А, ясно: они посвящают в члены братства нового избранника. Так и есть! Вот они завязывают ему глаза и куда-то тащат. Теперь они наставляют на него свои циркули и поднимают молотки. Зачем вы колете его в грудь?.. Ему же больно! Ай! Мне больно! Ведь это я, ваш брат Амадей, разве вы не узнаёте меня?! Не стучите по голове, а то она расколется! Зачем вы связываете меня?.. Пустите! Я понял, кто вы такие! Я вас раскусил: вы прикрываетесь громкими словами и красивыми фразами, а на деле такие же воры и узурпаторы, как все князья и архиепископы. Отпустите меня! Я всё равно убегу, я уже создал свою ложу – назло вам. Скоро я докажу всем, что такое свобода, равенство и братство на деле, а не на словах! Не затыкайте мне рот вашими фартуками! И не тычьте в меня треугольниками, я вас не боюсь. Вот я пожалуюсь отцу. Отец! Папа! Отведи меня домой, я устал!

…Папа, где же ты?.. Почему ты уходишь от меня?.. Постой! Посмотри на меня! Один взгляд, один только милостивый взгляд… Отчего ты так мучаешь меня?.. Ведь я не могу без тебя жить! Я всегда слушался тебя и любил больше всех на свете, а ты меня бросил, ты отрёкся от сына твоего. Разве так велит поступать Господь?.. Разве он покинул Сына своего, когда тот умирал на кресте?.. Но я прощаю тебя, ибо ты не ведаешь, что творишь.

…Господи, да это вовсе не отец, это архиепископ Коллоредо!!! Вот в чём дело… Он подослал своих слуг, чтобы убить меня. Они в красных мантиях и кардинальских шапках. На самом деле это кровь людей, принесённых в жертву. Они все в крови, с головы до пят! Но Богу не нужна эта кровь. Он сказал: «Милости хочу, а не жертвы». Где же ваша милость, святые Отцы?.. Вы – волки в овечьих шкурах. «Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные». Конечно, волки! Вон, какие у них страшные зубастые морды. Что это они делают?.. Отравляют чаши со святой водой!.. А я её пил. Вот почему мне так плохо.

…Тошнит, опять тошнит. Я больше не могу переносить эту тошноту. Дайте мне рвотного, дайте Марграфпульвер!..

…А, и ты здесь, чёрное пугало?.. Что тебе надо?.. Реквием?.. Разве для того, чтобы заказать Реквием, надо обязательно устраивать маскарад?.. Рядиться в чёрные одежды, напяливать маску, сохранять инкогнито?.. Ты думаешь, я не догадался, кто ты?.. Думаешь, я испугался?.. Много вас, таких, шляется по Вене и мистифицирует бедных композиторов, готовых продаться за пару гульденов и написать для вас хоть оперу, хоть балет, хоть драму, хоть комедию! И что ты всё время лезешь ко мне с объятиями?.. Пусти мою шею. Пусти, мерзавец! Вот, я сам тебя задушу. А, корчишься и кривишься?! Ха-ха-ха! Какая гадость. Надо вымыть руки. Получишь ты свой Реквием, не волнуйся. Вот я только встану… Почему-то ноги не слушаются меня… Пальцы не хотят держать перо… Ну же, ну!.. Хохочешь?! Да ты сам дьявол! Ну, конечно, вон и рога на голове выросли! Что тебе надо?.. Моя душа?.. Нет! Нет! Не получишь! Вот я тебя перекрещу!!

…Господи, почему Ты оставил меня?! Прости мне мою слабость!.. Прости грешного сына Твоего!.. Никогда, ни на одну минуту не усомнился я в Тебе!.. Я только искал самый прямой и короткий путь к Тебе, на котором не было бы ни продажных священников, ни злобных архиепископов, не было бы той фальши и лжи, которыми они отравили Церковь Твою, превратив её из Храма Молитвы в вертеп разбойников! Господи, Ты знаешь, что не гордыню свою тешил я, идя к вольным каменщикам, а лишь хотел поскорее обрести Тебя! Но они обманули меня, как обманывают всех, их бог – Люцифер, и ему поклоняются и служат они в погоне за земной властью! Князь Мира сего направляет их! Порази их, Господи!.. Не отлучай сына Твоего, протяни ему всемилостивую руку свою!.. Пронеси чашу сию мимо меня… Впрочем, не как я хочу, но как Ты. Господи, да будет воля Твоя!!

* * *

Он проснулся от сильного озноба. Пронзительное чувство холода сковало его с головы до пят. Липкий пот покрывал всё тело, отчего становилось ещё холоднее. Возникло такое ощущение, что его заперли в леднике. Голова раскалывалась, тошнота волнами подкатывала к горлу. Он попытался одеться, но руки так дрожали, что не попадали в рукава. Живот распирало от колик; вскоре они распространились по всему телу. Он облизал пересохшие губы; отвратительный металлический привкус во рту вызывал сильное слюнотечение. Он сглотнул и попытался подняться. Ноги не слушались его, он покачнулся и упал на пол рядом с кроватью.

Обморок длился долго. Когда он очнулся, уже начинало светать. Блёклый безжизненный свет просачивался из мутного окна и растекался по комнате. Вот из темноты возник большой письменный стол, заваленный бумагами, рядом с ним неприбранная кровать со вздыбленным одеялом и подушками и пятно ковра, на котором распласталось его немощное тело. Его глаза были устремлены к потолку, где на почерневшей от пыли штукатурке виднелись нарисованные фигуры ангелов. Ангелы были неестественно вытянутые и полинявшие от времени. У одного из них в руках был меч, другой трубил в трубу.

Вдруг из ничего возникла музыка. Как всегда, она родилась где-то внутри него, так тихо и естественно, что, казалось, была неотделима от его души и тела. Нет, на этот раз это была не просто музыка. Это было что-то другое. Он чувствовал, как его душа отделилась от тела и теперь медленно раскачивается, поднимаясь всё выше и выше. Словно кто-то невидимый приподнял её над землёй и теперь тихо баюкал, держа на руках. Рядом дышали скрипки. Они ритмично вдыхали и выдыхали, и от этого дуновения раскачивались невидимые качели, на которых лежал он. Внезапно он догадался: это были руки Бога, на которых Тот укачивал своё больное дитя. А может, крылья Ангелов – его посланников. Где-то глубоко внизу еле слышно запели валторны: тягучим, утробным звуком. Одна, за ней вторая, третья… И тогда он понял: это его похороны! Медленно движется погребальная процессия, вяло течёт людская река. А надо всеми – он в объятиях Ангела смерти.

И вдруг, откуда ни возьмись, как удар грома – взрыв отчаяния: заломленные руки, открытые в неистовом вопле рты, воздетые к небу глаза. Господи! Зачем Ты забираешь от людей Сына Твоего?! Ведь он ещё так молод! Ты послал его сюда, чтобы он озарил и согрел их лучами Твоего Божественного света, сделал земное существование не столь мучительным, позволил им узреть отблеск рая! Сжалься, Господи, спаси и помилуй!

Et lux perpetua luceat eis[32]… Вот он, холодный и прозрачный «предвечный свет». Он чувствует его на сомкнутых веках. Не каждому дано вместить, но, кому дано, да вместит! Слышите нежный голос Ангела, льющийся с неба?.. Te decet hymnus, Deus in Sion![33]

…«Зачем?! Зачем, спрашиваете, я забрал его от вас?! А что вы сделали с сыном моим?! Вы растерзали его хрупкое тело, вы втоптали в грязь его чистую детскую душу, вы надругались над тем великим даром, которым я наделил его! Вам не нужен мой предвечный свет, вы ослеплены сияньем власти и блеском золота! Вы не слышали тех божественных вибраций, которые он излучал, предпочитая им звон гульденов и флоринов. Как и тогда, две тысячи лет назад, вы предали и распяли его, а вместе с ним и меня. И нет предела гневу моему!»

Requiem aeternam dona eis, Domine[34].

Его лицо было залито слезами. Собрав воедино тлеющие силы, он поднялся с ковра и с трудом добрался до письменного стола. Он должен был, он не мог не записать это!..

Kyrie eleison[35].