Читать книгу Моцарт: обвиняются в убийстве - Группа авторов - Страница 6

Большая зала Исторического суда была до отказа заполнена публикой. Сотни людей, спрессованных в рядах и междурядьях, жмущихся по двое и по трое на узких деревянных стульях, застывших в проходах, забившихся в оконные и дверные проёмы, казались огромной бесформенной массой, которая колыхалась, дышала, скрипела, шуршала и излучала жадное, голодное любопытство.

За окном сиял пронзительный майский день. Запылённые стекла старинного особняка не могли испортить роскошной петербургской перспективы: вскрывшаяся из-подо льда чернильно-синяя Нева торопилась унести осколки белоснежных айсбергов, от одного взгляда на которые начинали болеть зубы; за ней открывалась стрелка Васильевского острова с античным портиком Военно-морского музея, обрамлённым росчерками Ростральных колонн, а рядом змеилась ломаная горизонталь Петропавловской крепости, увенчанная протыкающей небо золочёной рапирой Петропавловского собора.

Ждали начала слушаний по делу Моцарта и Сальери. Ввиду смерти обоих фигурантов и отсутствия родственников, правоохранительные органы вынуждены были утвердить институт представителей. Представителем истца была я.

Именно я подала этот иск и тем самым инициировала судебный процесс, который ещё вчера казался невозможным. Чиновник, принимавший документы, долго мурыжил меня по поводу ответчика: ввиду недоказанности вины Антонио Сальери сам факт иска ставился под вопрос. Честно говоря, у меня тоже имелись сомнения на этот счёт, но выхода не было. Ибо, как известно, нет иска – нет суда. А суд мне был нужен.

В левом углу зала, отгородившись от всех большим портфелем, словно не замечая присутствия толпы, застыл мой оппонент – представитель Сальери. Это был некто Лаузов, пианист, директор одного из солидных концертных залов. Его красивое, бледное, словно напудренное, лицо казалось застывшей маской. Чёрные очки ещё больше подчёркивали этот эффект. Я исподтишка разглядывала его, пытаясь уловить хотя бы тень волнения в его точёном профиле. Вот он поднял руку и провёл ею по коротким иссиня-чёрным вьющимся волосам. «Ага! Нервничает!» – довольно констатировала я и мысленно встала в «стойку», приводя себя в боевую готовность.

Рядом с представителем ответчика группировались историки и музыковеды. Они громко переговаривались, перебивая друг друга и бурно жестикулируя. Среди них я узнала академика Боркина, специалиста по западноевропейской музыке, и нескольких «моцартоведьм»: сильно постаревшую Аллу Раухенберг, Елену Коршунову с её знаменитой лысиной, наспех прикрытой жидкой волосяной подушечкой, и мою бывшую однокурсницу Ирину Кубареву. Заметив, что я смотрю в их сторону, она помахала мне рукой, а её собеседницы замолкли и учтиво наклонили убелённые сединами головы.

За музыковедами разместились композиторы. Их было много; они тоже вели себя непринуждённо и шумно, будто находились не в суде, а на заседании художественного совета. Вице-президент Союза композиторов и мой добрый друг Борис Введенский втихомолку попыхивал сигаретой и сквозь приспущенные очки, будто сквозь лорнет, разглядывал женщин. Огромный, похожий на добродушного бегемота Ованесов лучился младенческой радостью и сиял пухлыми румяными щеками. Угрюмый, похожий на Мефистофеля Грюнблат, напротив, брызгал сарказмом и слюной в сторону своего визави, Михаила Задорожного. Старый, готовый вот-вот рассыпаться в прах Кожевников что-то писал на листе нотной бумаги: наверное, сочинял.

Справа от центрального прохода в передних рядах разместились медики. В основном, это были женщины. Их можно было сразу же вычислить по усталым неухоженным лицам, за которыми угадывались ночные дежурства, бесконечная прогрессия неразрешимых проблем, рабочие и домашние неурядицы. Неряшливо одетые и наспех причёсанные, они вели себя сдержанно, но по-хозяйски: исподтишка осматривали присутствующих, видимо, привычно определяя, кто из них болен, а кто здоров.

Дальше шумела и волновалась разномастная толпа: тут были журналисты с фотоаппаратами, киношники с камерами, музыканты и прочий образованный люд, желающий поучаствовать в шоу, а заодно пощекотать нервы гробокопательством и прикосновением к тайне, казавшейся давно заплесневелой и присыпанной пылью столетий.

В центре зала на подиуме, за длинным столом, будто орёл в курятнике, восседал судья. Он был ещё в штатском платье и без парика. Его усталое морщинистое лицо выглядело нахмуренным и недовольным. Он перебирал лежавшие на столе бумаги и методично поворачивал голову то вправо, то влево, делая вид, что просматривает их (сквозь висящие на кончике носа очки), а на самом деле тайком наблюдая за публикой (поверх очков). Видно было, что он тянет время. Предстоящее дело казалось ему смутным и небезопасным и сулило мало хорошего, независимо от того, каким мог оказаться его исход. Краем уха я слышала, что в далёком прошлом он был музыкантом, и это вселяло надежду, по крайней мере, на обстоятельность процесса.

Прямо пред судьёй, по обе стороны прохода, громоздились две кафедры. Одна из них предназначалась для прокурора, другая для защитника. Эти главные действующие лица судебного театра уже успели облачиться в свою «спецодежду»: оба были в мантиях и париках. Видимо, в них они чувствовали себя увереннее. Прокурор был моим давним приятелем. Зная, как важна эта фигура в коварной игре, именуемой судом, я заранее позаботилась о том, чтобы мне не подсунули какого-нибудь продажного сутягу. Виктор Кудряшов был талантливым оратором и кристально честным человеком. Именно таким должен быть прокурор.

Адвокат был мне неизвестен. Я оглянулась на дверь, на которой красовалась табличка с именами участников процесса, и прочитала: «Защитник Елена Стоцкая». Женщина! Этого я не ожидала. Впрочем, какая разница?.. В таком облачении трудно распознать представительницу слабого пола. В конце концов, в суде все лишены пола и возраста. Такое уж гиблое место.

Я ещё раз окинула взглядом зал заседаний, как Кутузов Бородинскую панораму. Это было моё поле боя. Здесь вот-вот начнётся битва не на жизнь, а на смерть. Битва за Моцарта. Битва, которую я обязана выиграть.

Часы на стене показывали без пяти минут десять. По центральному проходу побежали служки, таща под мышками папки с документами. Судья поднялся с места и вышел из зала, чтобы переоблачиться и через несколько мгновений предстать перед публикой уже в ином, важном и всесильном образе. Всё суетное, человеческое должно раствориться в тусклом свете люстр, чёрная мантия и тяжёлый парик призваны породить новую сущность: некое подобие Вседержителя, бестрепетного творца человеческих судеб, мудрого и справедливого Судию.

В воздух взметнулся судебный молоток, и присутствующих обожгло металлическим звоном гонга. Дверь в судейскую комнату распахнулась:

– Встать! Суд идёт!