Читать книгу Любовник леди Давенпорт - Группа авторов - Страница 4

Д-порт,

Твой «творческий подход» к отчету по квартальным убыткам читается как пьяный манифест лейбористов. У нас «Файнэншл Таймс», а не психоделический фэнзин. Выкинь все эти метафоры про «танцующий фунт стерлингов». Цифры сверь с бухгалтерией (опять расхождения). К 16:00 на моём столе. Не как в прошлый раз, когда ты явилась в 16:20 с оправданиями и запахом джина.

Коллинз

P.S. Твой шарф опять болтается на моём стуле. Пахнет «Опиумом». И поражением. Как и твои последние два материала.

P.P.S. Ксерокс твоих стихов из блокнота уже ходит по всему офису. Поздравляю – теперь вся редакция знает, что наша обозревательница мечтает стать Сильвией Плат.

***

Энди размахивает статьёй, готовый разнести эту редакцию в клочья: чёрта с два его выставят за дверь!

Как-как?! «Бездарная копия «Нью-йоркских кукол» и «Роллинг стоунз»? Это так глупо, что даже стыдно! Ну какая же глупость! Статейка анонимная, но напечатана была не в каком-то паршивеньком «Мелоди Мэйкере», а в «Гардиан»! Пусть даже на предпоследней полосе в культурном обозрении. Он ещё покажет им всем: журналистам, лэйблам, менеджерам… Это слава любой ценой, но сейчас он готов взорваться. Потому что у того, кто это написал, нет ни фантазии, ни вкуса. Как будто у него сегодня других забот нет. В других редакциях его хотя бы сразу узнавали, а не смотрели, как на говно.

– Чем могу помочь?

Он оборачивается и понимает, что дело можно обставить по-другому.

– Ого, дамочка, которая давит людей!

Она пытается выглядеть серьёзной и отстранённой, но в её глазах он замечает озорную нерешительность – вот так встреча! Он замечает и то, что Мэдди недавно плакала.

– Это ты написала! – он тычет газеткой ей в грудь.

– Вот болван. Я даже не пишу для «Гардиан».

Он уставился на неё, как в первый раз. Да уж, мало того, что у неё в редакции и так не осталось нормальных людей, так даже теперь к коллегам в «Гардиан» нельзя сходить попить кофейку. Почему ей так не везёт? Она сжимает руки в кулаки так сильно, что становится больно, а губы опять начинают дрожать.

– Ладно. Не реви, – миролюбиво заявляет он, и она замечает, что глаза у него посажены близко, оттого кажется, что он всегда немного издевается. – Ты правда не писала это.

– Не понимаю, о чём ты.

– Ты специально стояла, чтобы меня позлить!

– Ага. Я тут целый день тебя ждала. Репортаж-наблюдение: «Музыканты-неудачники жгут газеты».

А она весёлая. Не похожа на тех журналисток, что приходят на их концерты и высиживают на задворках клубов, чтобы позадавать тупые вопросы. То есть, она, конечно, дурнуха, но хотя бы признаёт это.

– Может, оставишь номер телефона? На случай, если ещё газет пожечь захочется.

Ух, она бы пожгла. Она бы перевернула всё в своей вонючей редакции вверх дном, изорвала все эти сальные записки от Коллинза и подожгла бы здание, чтобы полыхала вся Флит-стрит. Она первой протягивает узкую ладонь:

– Меня зовут Мэдди.

– Энди Маккой, – и глупо ухмыляется. – Дурацкие у нас имена. Пригласишь меня на интервью? Откровения из постели рок-звезды.

Ага, щас. Только допишу материал про благотворительность, думает она. Для ирландца он слишком уж внятно говорит. Откуда такой вообще взялся.

– Я пишу только про финансы, – мямлит она.

– О, это мы вполне можем обсудить. Где-нибудь в другом месте.

Ладно! Приглашение на кофе – это ерунда. А вот его шляпа набекрень и попытки поязвить уже почти улучшили её испорченное утро. Только никто не должен узнать. Так, тащить его через дорогу не вариант – через десять минут будет перерыв, и все ринутся курить, вот тут-то их и заметят. Коллинз будет издеваться до скончания века. А ведь у неё сегодня ещё должна была состояться встреча. Прощай, свидание с мальчишкой из Сити! А позавчера он принёс такую замечательную статистику с биржи. Просто прелесть! Раньше её обеденное время пахло джином, сигаретным дымом и россказнями Мика про шлюх в лимузинах, когда его пригласили писать статейку про какую-то тяжёлую группу. Теперь оно пахнет кофе, пылью архивов и молчанием, которое никто не нарушал.

Пригласить-то приглашает на кофе он, а всё заканчивается тем, что они пьют кофе за двадцать пенсов из автомата прямо в вонючей переговорке, где Мэдди со вчерашнего дня успела хорошенько потрудиться. Сначала трещала по телефону с мамой и тянула из неё деньги на квартиру, на что получила ответ: «Почему бы тебе не выйти замуж?», потом пересчитывала котировки на следующую неделю, чуть-чуть построчила в дневнике и в конце-концов забыла свою папку, до того была занята. Теперь ещё и радушно притащила гостя. Энди уселся на рабочий стол и разглядывал календарь с обнажёнными девушками. Мэдди с деловым видом распахивает ящик, где у неё припрятана бутылочка виски. Сейчас будет тебе кофе по-ирландски.

– Как прошёл концерт? – наконец выдавливает она из себя.

– Какой? А-а, тот? Да как обычно. Всё круто. Ты могла бы написать рецензию. Наваяешь что-нибудь про нас? Или ждёшь, пока мы станем достойными твоего гениального пера? – рука крадётся по её папке.

Мэдди чуть не проливает виски мимо кофе. Хочется наорать ему в лицо: нет, нет, я не тупая журналистка, посмотри на меня – пусть эта дура Кэрол пишет про ваши концерты! А у неё – причёска а-ля Сассун, корреспонденция самого влиятельного финансового издания, апартаменты в Челси и туфли, которые дороже оборудования всей его группы. Ну неужели он не понимает?

– Вот ещё. Если я напишу о вас, это будет не статья. Это будет… клиническое исследование, – она задумчиво отводит глаза, а Энди пялится на её шею. Стрижка у неё короткая, и кончики рыжих волос завиваются под ушами. И на мгновение ему почему-то становится её жалко. – Деградация музыкальной индустрии на примере… сколько вас там? Пяти алкоголиков.

– Ну конечно! Ты же предпочитаешь «настоящее искусство», – и продолжает бесцеремонно листать её подшивки: «Железная леди сменила зелёный на красный», «Танцующий фунт»… Трофейная записочка: «Мэдди снова перепутала швейцарские франки с датскими кронами». Среди бумаг затесалась фотография из газеты: Мэдди, чуть более юная, ещё с длинными волосами, чёрном платье рядом с каким-то солидным хрычом.

– Ого. И кто это у нас? Смотри-ка, как он тебя держит – будто ты сбежать хочешь. А ты… – беззлобно смеётся, – смотришь на него, как на Нобелевскую премию. Он что, платил тебе за то, чтобы ты стояла рядом и красиво улыбалась?

 Чё-ё-ёрт! В редакции «Файнэншл таймс» и так ни от кого ничего не утаишь, и она зарекалась приносить личное на работу, но чтобы в них влез ещё и он – это уже совсем край. А его уже не остановить:

– «Моя муза». Как трогательно. Что ты ему говорила? «О, милый, расскажи мне ещё про диверсификацию активов!» Или что там у вас…

– Не думаю, что это тебя касается.

– О, но я очень хочу понять! – перебивает он. – Он водил тебя в оперу? Учил различать сорта шампанского? Мэдди, дорогая, сегодня вечером мы идём на ужин к лорду-мэру, не забудь надеть свои жемчуга… А я-то думал, ты акула пера. Что ты забыла зде-

Мэдди бьёт без предупреждения.

– Чёрт. Я… э-э-э…

– Да? – скалится Энди, потирая щёку. – Ты что-то хотела сказать, муза? Он тебя этому тоже учил?

– Умолкни. Хотя бы на минуту.

– Да, конечно, после того, как ты дала волю рукам. Да ты просто прелесть.

– Я сказала, что я сожалею!

– Нет, не сказала! Ты сказала «чёрт» и «заткнись» – весь твой репертуар! – он с шумом спрыгивает со стола, и какие-то её бумажки рассыпаются по полу.

Какой же козёл! Подавив гордость, Мэдди наконец выпаливает, как будто ей больно:

– Слушай, Энди. Я перестаралась. Давай мы это забудем, – неловкая улыбка. – И тебе правда не стоило лезть в мои вещи. Может, завтра я принесу тебе извинения? – отточенная улыбка – миролюбиво предлагает она.

– Не-а, – зевает он. – Завтра вечером мы улетаем в Японию. В тур.

Ну ничего себе.

– И чё? Надолго?

– Недели на две, – ах, какая явная небрежность в этом всём! А самого небось разрывало похвастаться. – Потом ещё несколько дней отвисаем, играем несколько дат в Лондоне, а там будет фестиваль в Финляндии, к тому моменту мне уже не захочется никого видеть, и я буду шататься дома по Хельсинки. Я пришлю тебе открытку.

Так вот оно что! Мэдди чувствует себя дурой. Она-то думала, что это какой-то беспризорный панк, а вон он – и то успешнее её.

– Как мило.

– Да, я вообще очень милый, – он уже у двери, но вдруг оборачивается. – Передавай привет своему сэру. Или кто он у тебя. Скажи… – ухмыляется, – что я научусь завязывать галстук. Когда-нибудь. Может быть. Если очень постараюсь. Ты, кстати, вполне ничего, когда не строишь из себя не пойми что. Чао!

Мэдди стоит как идиотка в этой серой переговорке, как будто её нарочно сюда впихнули, в этом своём костюмчике, и вот уже со стен сползает краска, а голая девица на календаре просто ужасна. Словно это не «Файнэншл таймс». Из окна видно, как он вываливается на улицу, шлёпает своей размашистой походкой, суёт голову в окно стоящего такси, так, что уже чуть не перевешивается через стекло, только ноги торчат. Громко ругается с водителем, будто на базаре где-то в Индии, наконец, разворачивается и чинно удаляется в кашу лондонского тумана.

***

«Файф-о-клок» в понимании Раззла, слава богу, включает не только чай. Туда ещё можно ливануть пива или чего покрепче. А если учитывать часовые пояса, то чаепитие можно устроить раз шесть. Пока не свалитесь под стол.

Первый их пункт назначения встречает очень красивым восходом и опиумным дымом. Энди, морщась от звона в ушах, с неудовольствием отмечает, что думает о том, что сейчас, где-то в холодном Лондоне, спит Мэдди.

Каждый раз, играя тот забавный кавер на Under my Wheels2, он терзает гитару особенно старательно.

***

Уважаемая мисс Давенпорт,

В связи с вашим последним материалом «Волатильность рынка и психология инвесторов» (страница 14, колонка 2) обращаем внимание на необходимость соблюдения профессиональной дистанции с источниками информации. В частности:

Личные встречи с представителями музыкальной индустрии должны ограничиваться рабочими вопросами.

Использование служебного телефона для неформальных переговоров недопустимо.

Физическое насилие не является утвержденным методом журналистского расследования.

Впрочем, редакция признает эффективность вашего подхода в последнем материале.

С уважением,

Г. К.

Заместитель главного редактора