Читать книгу Земля – Кассилия - Группа авторов - Страница 3

Люди вокруг, чертыхаясь и матерясь, поднимались. Оглушённый Виктор, наконец, опомнился и тоже поднялся, машинально отряхивая от снежных лепёшек и какого-то мусора куртку, джинсы, даже с вязанной чёрной шапочки сыпались мелкие осколки стекла. Мысли у него роились вокруг взорвавшейся машины с шефом. Он мог поклясться хоть на Библии, хоть на Коране, что к машине никто не подходил. Виктор с начальником охраны ещё в гараже досконально проверили машину на предмет минирования. Когда и кто успел заминировать автомобиль, было совершенно непонятно. Загадка, которую разгадать едва ли возможно. Пожалуй, поневоле поверишь в нечистую силу.

Вот уж и впрямь, что жизнь – самое невероятное приключение, которое людям дано испытать. Да и шеф? Прямо-таки предвидел, что погибнет. Кто-то, могущественный, неумолимо управляет судьбами людей. Чертовщина какая-то. А может, он посчитал, что его примут за одинокого шофёра в машине и стрелять или взрывать не будут. А над городом что стряслось? Почему взрыв? Хотя у нас, рядом с городом, военная лётная часть расположена, да и училище военных штурманов. Испытания, новое вооружение? Вполне возможно. Скорей это у них, у военных, что-то не так пошло. Кое-как придя в себя, преодолевая дрожь в ногах, Виктор пошёл по улице, сам не зная куда. Наконец, как и многие мужики в таких случаях, решил снять напряжение дозой спиртного и побрёл к ближайшей забегаловке; расплодилось их за последние годы великое множество.

В забегаловке, под лукавым названием: «Снимите стресс», стёкла в окнах уцелели, по-видимому, взрывная волна прошла вскользь, вдоль дома. Виктор опрокинул в себя порцию водки и, медленно закусывая противным полусухим бутербродом, тупо уставился на улыбающегося бармена, который, дружелюбно подмигнув, заговорил:

–– Что там стряслось, брателло? Опять кого-то на воздух подняли? Давай ещё налью! Кого грохнули-то?

Виктор продолжал бессмысленно глазеть на человека за стойкой. Бармен налил ещё полстакана водки, которую странный посетитель автоматически выпил, а потом, так и не сказав ни слова, расплатился, вышел на улицу и побрёл незнамо куда. Встречная девушка удивлённо взглянула на парня, по лицу которого текла не то водка, не то слёзы. Виктору и на самом деле было искренне жаль своего бывшего теперь уж шефа. А что делать, куда идти, один Бог знает? И пошёл он, сам не зная куда, ссутулившись, словно на его плечи взвалили мешок с мукой. Ему и на самом деле было тяжко от случившегося. Странно как-то, обычное деловое утро, ничего грозного не предвещало, и вот на тебе.

Однако ноги, как это часто и бывает, когда сознание не фиксирует действия, притащили его к дому, где жила его мать, и где он уже давненько не был. Во дворе Виктор присел на скамейку, всю изуродованную молодыми недорослями, закурил и как-то тоскливо задумался.

Вспомнилось, когда он вернулся домой после службы в армии, номенклатурно-олигархический капитализм вовсю набирал силу в стране, а ему, классному водителю, почему-то работы не нашлось. Потыкавшись туда-сюда, и получив везде от ворот поворот, Виктор, было, запил, благо друзья не забывали. Умом своим, продираясь сквозь похмельный дурман, он понимал, что друзья, в его двухлетнее отсутствие, изменились, и затягивают его в долговой омут не случайно и, что вскоре он пойдёт с ними на «дело». Ясно, что воровать, заниматься рэкетом, чем и занималась в последнее время вся страна. Пожалуй, это было неизбежно. Такое положение в стране создалось, пожалуй, закономерно, якобы, на время, так вещали говорящие головы с экранов ТВ, мол, переходный период. Во властных структурах делили руководящие должности, и никто толком не знал, как строить рыночное государство. Хотя многим состояние начального рыночного хаоса было на руку. Мутная вода, самое то: лови золотую рыбку, обогащайся, растаскивай народное добро по своим бездонным карманам, а вы, работяги, непосредственно создающие материальные ценности, и так проживёте. Власти всех уровней проклинали и материли все и везде. Не «лягал» власть только уж совсем ленивый, которому даже думать неохота. Воспоминания и каверзные мысли с похмела посещали зачумлённую голову Виктора. Он неуклонно скатывался в ту бездну, где любое преступление – норма.

Вот тут-то парень и «подвернулся» Петру Ивановичу Мухину, который раньше жил в доме Виктора, а теперь имел свой коттедж и ездил на дорогой иномарке. Сорокапятилетний Петр Иванович уже имел судимость за какие-то там махинации, но человек энергичный, деятельный, бескомпромиссный к другим, он, в то же время, был обходительным и даже добрым по отношению к некоторым, кто вызывал в его душе определённую симпатию. Он сразу понял, что его молодой сосед по прежнему жилью стабильно и верно идёт «ко дну», и протянул ему руку помощи, предложив место водителя у себя. Мухин занимался поставками крупных партий продовольствия, имел сеть баз и оптовых магазинов, даже торговал металлом. И уж, конечно, ему нужны были преданные молодые люди типа Виктора Краснова. Мало того, Мухин устроил его в университет на физмат. Всё стало как-то упорядочено, жизнь для молодого человека приобрела определённый смысл.

Из состояния депрессивной задумчивости Виктора вывел довольно знакомый женский голос:

–– Ты ли это, Витя? Давно что-то тебя в нашем дворе не было! Забогател видно.

Действительно, после того как Мухин купил Виктору отдельную однокомнатную квартиру в другом районе города, парень из-за постоянной занятости редко навещал мать. Виктор хмуро глянул на женщину и, узнав её, буркнул:

–– А, это ты, тётка Анна! Пацан-то твой, Колька, пишет тебе с зоны?

–– Нет, не пишет, Витя! – заторопилась с ответом словоохотливая соседка. – Я для него всю жизнь пласталась. Всячески его ублажала, а он, неблагодарный, даже строчку черкнуть не хочет. А ведь у него ближе, чем мать, никого нет.

Виктор, вспомнив недавнюю ещё, криминальную колькину историю, начал закипать, как самовар. Тем более, что утренние трагические события совсем выбили его из колеи. И не мудрено: энергия адреналина, накопившаяся в организме в результате стресса от этих неожиданных взрывов, требовала немедленного расхода, а тут черти вынесли материну соседку.

Дело в том, что два года назад девчушка Маша из соседнего дома пошла в первый и в последний раз на дискотеку. Её там охмурил дважды судимый за хулиганку Колька: навязался провожать девушку в позднее уже время, и по дороге пытался изнасиловать, да видно у него не получилось, а потому зверски убил, изуродовав лицо девушки. Мало того, снял с убитой сапожки, забрал девичью сумочку, принёс домой, и, не смущаясь, предложил своей матери. Как ни странно, что бывает редко, но Кольку быстро вычислили, и через некоторое время осудили. Но тюрьмы Колька нисколечко не боялся. Наоборот, считал, что статья за преднамеренное убийство прибавит ему авторитета в среде зеков. Культ силы – вот что исповедовал Колька. И возрос он на этом культе благодаря пресловутым американским кинобоевикам.

Виктор презрительно и мрачно посмотрел на колькину мать, и злобно заговорил:

–– Ну, и что, разжалобить меня хочешь? Вот вся и беда-то твоя, тётка Анна, оттого, что ты своего подонка всячески ублажала с самого рождения. В детский сад он, видите ли, не хотел ходить, а матери на работу надо. И эта матерёшка купила ему видеомагнитофон и различные боевики. Вот где корни твоих ошибок, тётка Анна! Ты его с детства испортила! Чтобы он не потребовал, ты тут же исполняла. Вот он и от людей стал требовать, что ему хочется, а люди ему не давали. Так он в драку! Вот и девушка эта, Маша, которая, как Наташа Ростова, пошла на первый в своей жизни бал и наткнулась случайно на твоего гада. Он, видите ли, вырос, гормоны у него заиграли, и ему захотелось секса. Она-то по своей наивности и доверчивости посчитала, что на балу к ней явился принц, а он оказался сволочью. Ты-то, тётка Анна, все кудахтала: « Мой мальчик! Мой мальчик не мог этого сделать!» Да какой он мальчик? Козёл похотливый! Настоящий мужчина трепетно относится к женщине, и уж тем более к девушке, а этот даже не просто ударил, оскорбил – жизни лишил. И виновата во всем этом ты, тётка Анна. Тебя бы вместе с твоим отродьем, на пару, в тюрягу-то надо, с табличками на груди: «Брак в нашем обществе!». Жаль, что закона такого нет!

Онемевшая было колькина мать, наконец, взорвалась:

–– Да ты что, Витька, несёшь?! Какая муха тебя укусила? Перепил что ли? Уже и я виновата стала!

Якоря были сорваны, и Витькин корабль несло уже на камни. Злоба душила его. Он никак не мог подавить накопившегося раздражения от этой жизни: от разных глупых людей, которых он считал бессловесными рабами, от властных чиновников и олигархов, которые этот инертный народ нагло эксплуатировали, да вообще от возникшего душевного состояния, сумбурного, ненормального. Виктор уже орал:

–– Да вас таких вот матерей по России много! Нарожали отморозков! Воспитать толком не сумели! Всех бы вас, именно таких вот, наплодивших человечьего брака, в какую-нибудь резервацию! Ненавижу я вас! Всю Россию испоганили такие вот отморозки! Учти, тётка Анна, выйдет из тюряги твой подонок, клянусь, я его, скотину безрогую, лично изуродую! Уйди с глаз моих!

Колькина мать, мелко крестясь, пятилась к дверям подъезда. Нащупав ручку, открыла и поскорее ретировалась в свою квартиру.

Оставшись один, Виктор нервно достал из мятой пачки очередную сигарету и, закурив, стал себя успокаивать. Он это, вообще-то, умел. Однако горячий разговор с колькиной матерью горьким осадком сидел в его сознании. «Правда, чего это я разошёлся-то? – посетила мысль его зачумлённую голову. – Разорался тут, женщину оскорбил. Дурак дураком. Это нервы».

А вообще-то всему причиной этот двойной взрыв, да и выпитая водка не успокоила, а наоборот послужила спусковым крючком, катализатором взрыва эмоций в душе. Виктор теперь злился на самого себя за свою несдержанность, дурость и глупость. Он считал себя человеком крепким, а тут на тебе, унизился до скотского состояния.

–– Тьфу, проклятье! – глухо высказался Виктор и посмотрел по сторонам. Хорошо, что поблизости никого не было, и никто не мог видеть его смятения. Неотвязные мысли грызли душу, словно та мышь сухую корку хлеба в углу под шкафом. Наговорил вот всякой ерунды, а ведь слова, выплеснутые в горячке, имеют вес, определённую энергетику. Хотя не всегда слова, высказанные в ажиотаже, надо воспринимать буквально, но каждый человек воспринимает их по-своему. Вот и тётка Анна будет теперь его, Виктора, бояться и ненавидеть, а он ведь человек по своей натуре добрый. Ну, почему эти деятели на Центральном телевидении не вдалбливают в сознание нынешним матерям, что если ты по-настоящему любишь своего ребёнка, то ограничивай его во многом. Хорошее воспитание держится на системе мягких, но непреклонных запретов. Надо прививать любовь к трудовой деятельности с раннего детства и уж обязательно следить за тем, что ребёнок смотрит, читает, кому подражает, как и во что играет. А уж этих телевизионных умников, составляющих программы с кровавым содержанием, давно пора гнать с такой вот работы за растление малолетних. Да где уж там – рынок. Запреты сняты, всё позволено…

Кое-как успокоившись, Виктор подумал, что надо бы извиниться перед тёткой Анной за свою горячность. В конце концов, не столько она, безграмотная, затурканная этой проклятой жизнью мать, виновата, что вырастила такого сына-изверга, сколько общество, государство, нынешнее телевидение с пропагандой насилия, гламура и жажды наживы любыми методами. Матери, конечно, тоже виноваты, но нынешних отморозков, всё-таки выращивает окружающая среда, СМИ, даже властные структуры со своей примитивной социальной политикой….

Виктор считал свою жизнь какой-то неудачной, сумбурной. И объяснял себе это тем, что в школе учился с ленцой, уповая на свой, как ему казалось, огромный интеллектуальный потенциал больше, чем на банальную зубрежку. Отличников он не любил, считал их зубрилами, тупыми исполнителями чужой воли, но и двоечников не терпел за лень и ограниченность. Троек в учебе Виктор не допускал. Получить тройку по тому или иному предмету – это было ниже его достоинства. Одним словом, он знал себе цену и любил математику за её чёткую композиционную стройность. В школе он освоил автодело, а ещё получил специальность сварщика, с чем и ушёл в армию.

Докурив, Виктор понял, что раздражение своё он не унял. Бросив окурок в бетонную заплёванную урну, он поднялся на третий этаж, к матери, с мыслями: зачем эта соседка Машка попёрлась на дискотеку? Ну, на кой ей это было нужно? Сидела бы дома, книжки умные читала – всё пользы больше бы было…

Трясучка на дискотеках казалась Виктору каким-то диким занятием, присущим скорее неандертальцам. Наблюдая иногда, как шаманят девчонки, воздевая свои ручонки вверх и трясясь, как будто им ткнули в причинное место электрошокером. Виктору от этого зрелища становилось скучно и противно. Парни же, накурившись анаши или наглотавшись «экстази», жадно и вожделённо шарили потными ладонями по девичьим задницам, а тем, по всей видимости, это ужасно нравилось. Они повизгивали, и притворно возмущались. И всё-таки танцы Виктор любил, но какие? Национальные, типа кавказских, таких сложных и динамичных в исполнении, или классические, за красоту плавных движений, но когда такие ещё войдут в моду? Для этого надо иметь образованные мозги, утончённую душу и целенаправленную пропаганду государства. А впрочем, пусть топают и трясутся, коли, так уж хочется.

Поднимаясь по лестничному маршу, Виктор вспомнил про пакет, который вручил ему Мухин. Пронеслась мысль, что мать надо срочно переместить из этой квартиры хотя бы временно куда-нибудь в укромное место. Охотиться за ним, хоть он был всего лишь шофёром предпринимателя Мухина, казалось бы, лицом незначительным, всё равно будут, даже если он и выбросит этот злополучный пакет, так уж лучше подстраховаться.

Войдя в квартиру, Виктор мысленно возблагодарил Бога, что мать оказалась дома. Просто у неё был в этот день выходной. Он велел матери немедленно собраться. Мать было заартачилась:

–– Куда ты меня повезёшь? Я же всё-таки работаю ещё!

–– Плевать мне на твою работу, мама! Всё равно тебе там копейки платят! К тётке своей, в Новосинеглазово поедешь! Старуха одна живёт, поможешь ей по хозяйству, она рада будет. У неё же свой дом, сама понимаешь. Какие-то там свиньи, гуси. Вот тебе деньги на житьё. Вас там, в частном секторе, ни одна собака не найдёт! Про эту тётку давно уж все забыли.

С этими словами Виктор дал ей полсотни кредиток.

–– Тебе тут на год хватит! Потом видно будет.

–– Да что стряслось-то? К чему такая спешка? Ничего не понимаю! – встревожилась мать.

–– Да ничего особенного, мама! Шефа моего, Мухина, взорвали какие-то скоты. Возможно, меня будут искать, до тебя могут добраться. Лучше уж раствориться, Челябинск город большой! – успокаивал Виктор.

–– Вот те на! – забеспокоилась мать. – Как же ты-то уцелел, сыночек? Ты ж его возил! Один ведь ты у меня! – у матери заблестели глаза от набежавшей слезы.

–– Да ничего, мама! Пётр Иваныч накануне меня уволил, рассчитал вчистую!

–– Ну, меня увезёшь к тётке, а сам куда?

–– Да найду куда! Догадайся? Только молчи! Не говори вслух!

Мать согласно кивнула головой и покорно стала собираться. Виктор же связался по мобильнику со своим хорошим знакомым, а лучше сказать другом, тоже шофёром, Костей Воробьёвым, который работал на такси, да и жил в этом же доме. Воробьёв бывший подводник, капитан третьего ранга, на пенсию вышел ещё довольно молодым человеком, но пролёживать бока на диване не захотел, пошёл работать, крутить баранку такси. Через десять минут моряк приехал на своей «газели», и мать Виктора, кривыми переулками, ежеминутно проверяя, нет ли «хвоста», увезли в Новосинеглазово.

*****

За две недели, что Виктор прожил в материной квартире, его никто не побеспокоил, зато газеты и телевидение взахлёб долдонили про челябинский метеорит, про последствия космической бомбардировки. Краснов успокоился, и мысли о бегстве из города вообще перестали посещать его голову, но, всё-таки, из квартиры он выходил только в случае крайней нужды.

Как-то утром Виктор вышел из дома купить продуктов и увидел во дворе машину Кости Воробьёва. Сам хозяин сидел на избитой, изрезанной донельзя, скамье и задумчиво курил. Виктор подсел к другу, обменялись рукопожатиями. Костя как-то медленно, даже издалека заговорил, глядя куда-то вдаль, но чувствовалось, что это только прелюдия:

–– Солнышко пригревать стало, видать весна не за горами, Витя. Воробьи расчирикались, снег серый стал, облака рваные по небу бегут.

Без какого-либо перехода Костя, вдруг, спросил:

–– Ты, каким чудом уцелел-то, Витёк, когда Мухина взорвали?

–– Да вышел я из машины на тот момент, Костя.

–– Да-а, – озаботился бывший моряк. – Не случайно всё это, брат! Теперь за тобой охоту откроют! Сматываться тебе надо из города, Витёк! Уж поверь мне, старику.

–– Ну, какой ты старик, тебе ещё сорока нет! – усмехнулся Виктор, хлопнув Воробьёва по спине.

Неожиданно Костя заговорил о другом:

–– Как думаешь, если бы этот камень упал на город, что было бы?

–– Да полгорода бы снесло, а может и больше, – не задумываясь, ответил Виктор. – Астрономы утверждают, что в метеорите было около десяти тысяч тонн, и он имел семнадцать метров в диаметре. По весу это примерно семь-восемь железнодорожных составов. При скорости тридцать километров в секунду, скорей всего, эта махина от Челябинска оставила бы только мокрое место или вернее дымящуюся яму.

–– Я тоже так подумал, – заговорил бывший военный моряк. – Мне кажется, Витёк, что этот камень кто-то сбил в атмосфере, при подлёте к городу. Кто-то, но не земляне, не мы, я уверен. У нас на такое дело ни ума, ни мощностей не хватило бы. Ты же знаешь, что я служил в Североморске, на атомном ракетном крейсере. Много чего повидал за пятнадцать лет службы, военную пенсию заслужил, теперь вот баранку кручу. Прямо тебе скажу – ракетой этот камень не сшибёшь. К тому же наши астрономы эту каменюку не заметили, не вычислили, как будто кто-то, могущественный, решил наказать наш город за грехи, а другой, не менее могучий, разрушил его злобные замыслы…

Моряк с недовольством бросил окурок в разбитую урну. Виктор, посмотрев на старшего товарища, загадочно ответил:

–– Мне кажется, Костя, что кто-то бережёт нашу планету. Нет, не людей, а именно планету, Землю…

Константин с интересом посмотрел на молодого друга, и выложил свою версию:

–– Во время моей службы на флоте, мы моряки, в том числе и американские тоже, особенно подводники, были убеждены, что за нами следят инопланетяне. Мы с американцами назвали их «квакерами» за особенность их «переговоров», что мы слышали по связи. Мы неоднократно засекали их летающие тарелки, которые с гигантскими скоростями передвигались как в воздухе, так и в водной среде. Для их летательных аппаратов этой водной среды как будто не существовало. И я думаю, что подводный крейсер «Курск» они утопили. И вообще они почему-то много пакостей нам, морякам, творили и продолжают творить, да и не только морякам. Их тарелки постоянно сопровождали наши военные учения. Кстати американцы нам тоже об этом же сообщали. У меня создалось впечатление, что эти «квакеры» злобные существа и всячески стараются погубить человечество, нашу цивилизацию, а потому стравливают меж собой народы, провоцируют войны. Глупые политики зомбированы этими «квакерами» и тащат свои народы в пропасть. Но я чую, Витёк, что есть и другие инопланетяне, которые сдерживают активность «квакеров», мешают им творить зло. Мне кажется, Витёк, что между ними, этими инопланетянами, идёт непримиримая война за нашу планету, а мы так, инфузории, под ногами у них путаемся. Ты же знаешь, что в среде военных всё засекречено, гражданскому населению о «возне» инопланетян мало что известно. Костя перевёл взгляд в глубину двора, серьёзность его тут же испарилась, и он, вдруг, весело воскликнул:

–– Смотри, смотри, Витёк! Глянь, кто в нашу сторону курс держит! Галсами идёт: то левым, то правым галсом с дифферентом на нос градусов эдак в тридцать. Как бы этот «эсминец» не споткнулся о какую-нибудь мёрзлую кочку, морду-то расквасит, потом не вспомнит где. Вот ведь набрался-то спозарань! Ну, надо же весельчак, какой! Ха-ха-ха!

Виктор бросил взгляд вперёд и увидел своего одноклассника в прошлом, и сожителя по двору, свободного художника, Женьку Белоусова, который шатающейся походкой приближался к ним. Подойдя и пьяно ухмыляясь, Женька фальшиво запел:

–– Кап-ик-тан, капи-тан, улыбнитесь, ведь улыбка-ик это флаг корабля…

Давно известно, что у пьяного человека интеллект исчезает, остаются одни ущербные эмоции, ему хочется казаться мудрым, но несёт он, как правило, всякую чушь, словно трёхлетний ребёнок. Не контролируя себя, пьяный просто плывёт по течению, а уж куда принесёт его это течение с водоворотами и завихрениями жизненных струй, ему наплевать.

–– Ну, давай, Евгений, швартуйся к нам, бросай якорь! – добродушно усмехнувшись, сказал Костя. Он подвинулся на скамейке, освобождая место. – Где это ты нажрался спозарань? Добрые люди ещё не опохмелялись, а ты уже все ёмкости заполнил!

Ноги плохо держали художника, и он тяжко плюхнулся на скамью, пьяно сообщив:

–– В «Дракуле» был, капитан!

–– В ночном клубе!? – Костя подмигнул Виктору. – Там же ошиваются только наркоманы, простипомы, да алкаши навроде тебя. На что пьёшь, чучело?

–– Сами вы алкаши! – посуровел Белоусов. – Меня чувак один угощал!

–– Нам алкашить профессия не позволяет! – назидательно произнёс Костя. – Мы водилы! А что за чувак?

–– А ты что прокурор вопросы задавать? – художник сдвинул брови.

–– Тебе сколько раз говорили – не пей с незнакомыми, да ещё за их счёт – это добром не кончится.

–– Не твоё дело, с кем мне пить, – завёлся Женька. – Вот вы водилы чёртовы, по сорок тысяч народу ежегодно давите – это как?

–– Ну, мы-то с Витьком ещё никого не придавили, а ты вот когда работать будешь? – нахмурил брови Костя.

Художник злобно плюнул себе под ноги, искоса глянув на Костю, прогавкал:

–– Работать! Работать! Только и слышу ото всех одно! Пусть лошадь работает, а я не хочу за копейки! Вон люди из воздуха деньги делают!

–– Из воздуха говоришь! Так для этого надо голову иметь, а не тыкву! Мошеннические схемы за просто так не построишь. Комбинации надо придумывать, химичить. Ты ж художник! – Костя слегка толкнул Женьку в плечо. – Пиши картины, да продавай.

Видно моряк задел больную струну в душе художника, и от такого предложения Женька аж подскочил на скамейке, не на шутку взвыв:

–– Ага, пиши! Для кого писать-то? Кругом одна нищета, а богатеньким «буратинам» на кой нужна моя живопись? Им и Рембранта предложи, всё одно не купят. Чего они понимают в искусстве? Зато на проституток им никаких денег не жалко. Люди совсем до примитива скатились. Культуры-то ноль!

Художник устал от такого длинного монолога, и, опустив плечи, уставился себе под ноги.

–– Зато ты со своей высокой культурой до чего докатился. Кончай пить, Женька! – Костя участливо прикоснулся к затёртой грязноватой куртке художника. – На бомжа ведь похож стал.

Белоусов, глянув на Костю, буркнул:

–– Ну, это ты врёшь, моряк! Квартира у меня есть.

–– Так ведь пропьёшь, чучело! Таких примеров много. Ещё раз спрашиваю: чего этому чуваку от тебя надо было? Не будет же незнакомец за просто так поить всякого. Кто такой?

–– Кто, кто! – Женька потёр замёрзшие уши ладонями. – Да козёл один! Обходительный такой, скользкий, я бы даже сказал склизкий. Давай, говорит, выпьем, я угощаю.

–– А ты и открыл все люки на халяву! – Костя с укоризной посмотрел на художника. – Дальше что?

–– Ну, выпили, поговорили о том, о сём, а он возьми, да спроси, ты художник такой-то? Я сказал, а он мне, ты такого Краснова Виктора, случайно, не знаешь? Я говорю, знаю, это друг мой. Он мне, а не подскажешь адресок? Я и подсказал без всякой задней мысли. А что такого? Ну, ищет человек, может по делу! Записку ещё черкнул, передай, мол, ему. Постой, где же она!

Женька начал шарить в карманах, выгребая всякий мусор. Наконец нашёл мятый клочок бумаги, подал Косте. Моряк прочитал: «Верни то, что тебе не принадлежит»!

Костя в негодовании стукнул себя по колену, возопив:

–– Дурень ты, дурень! Что ж ты наделал, Женя? Ты ж друга своего за стакан водки продал!

Женька недоумённо вытаращился на Костю, промямлив:

–– Как это продал?

–– Да вот так! По пьяному делу! Ты знаешь, что произошло две недели назад на улице Каслинской?

Художник заметно протрезвел, заговорил более осмысленно:

–– Это, когда метеорит на нас грохнулся? Ну, взорвали там какого-то барыгу, так туда ему и дорога!

–– Так ведь этого барыгу Виктор возил и от смерти твой друг случайно ушёл. Теперь вот ищут Витю бандюганы, свидетели-то никому не нужны.

Костя передал записку Виктору, строго спросил художника:

–– Что за человек? Какой из себя?

–– Да козёл! Говорю же скользкий тип, в дорогой джинсе, куртка меховая, шапочка вязанная, лет тридцати, плюгавый такой. Всё лапшу мне на уши вешал, козья морда…