Читать книгу Не выбирай меня, я злой! - Группа авторов - Страница 8

Путь к Лунной Роще Боргар определил как «неспешную прогулку». На деле это оказался марш-бросок элементами пытки для всего, что ниже пояса. Я уже представляла, как мои новые, такие удобные полчаса назад, полусапожки подают на меня в суд за жестокое обращение.

– Ты опять споткнулась, птичка, – его голос, привычно хриплый, прозвучал у меня над ухом в пятый раз за час. – У тебя ноги для ходьбы или для того, чтобы семенить по тёплым пещерам? Если второе – отрублю и сделаю из костей оберег. Будет хоть какая-то польза.

– А твоя тактика, Борька, – выдохнула я, цепляясь за очередной валун, – называется «тащи волоком». В моем мире так ведут на эшафот. Хоть бы анекдот рассказал по дороге! Или спой. У тебя наверняка голос как у медведя, но я не привередлива.

Он фыркнул, но шаг, кажется, стал чуть короче – специально, чтобы я, спотыкаясь, могла за ним поспевать. Солнце начало клониться, окрашивая скалы в цвет моего любимого вина. Разбить лагерь Боргар решил в небольшой ложбине, прикрытой от ветра – видимо, первое и последнее проявление заботы на сегодня.

Пока он одним ударом топора валил сухостой со злостью, достойной лучшего применения, я, следуя его краткой инструкции («Камни. Круг. Подожги, но лес не спали»), соорудила подобие кострища. Развести огонь с помощью кресала оказалось задачей уровня «собрать шкаф из Икеи, когда инструкцию съел хомяк». После десятой неудачной попытки, когда искры упрямо игнорировали трут, над моим ухом раздался терпеливый (нет) вздох.

Сильная, покрытая шрамами рука легла поверх моих пальцев. Боргар встал сзади, почти прижимая меня к себе. От неожиданности я вздрогнула.

– Тише, – прошептал он прямо в ухо, и мурашки пробежали не только по спине. – Не бей, как разъярённый шестиглазик.

Он провел моей рукой с кресалом и кремнем. Медленно, уверенно, обхватывая мою ладонь своей огромной, шершавой рукой. Искра брызнула, зацепилась за сухой мох, и через мгновение заплясал первый, робкий язычок пламени.

Я застыла, зачарованная не столько огнем, сколько этим внезапным, почти нежным уроком и жаром, исходящим от его тела. Он отстранился так же резко, как и приблизился.

– Вот. Теперь не помрём от холода. Не благодари.

Ужин был скупым на слова и еду: жёсткая вяленая говядина, от которой челюсть просила пощады, и горьковатый корень, который Боргар назвал «сладким репейником», явно издеваясь надо мной. Сидя по разные стороны костра, мы молча жевали, слушая, как трещат поленья и воет вдалеке что-то очень недовольное жизнью.

Напряжение от вчерашнего, от всего этого «прощания-которое-не-вышло» висело между нами плотной, почти осязаемой пеленой. Нужно было его разорвать. Хотя бы ниткой разговора.

– Почему «Сломанный Клык»? – спросила я, отламывая кусок мяса, который мог бы служить подковой. – У вас у всех такие… идеальные зубы. Очень даже ровные.

Боргар замер на секунду, потом швырнул в огонь огрызок корня. Огонь на мгновение вспыхнул ярче.

– Это не про зубы, птичка. Это про первого вождя. Гарз. Он полез в пасть к ледяному дракону с обломком копья, когда своё сломалось. Вырвал у твари клык этим обломком. Потом этим же клыком прикончил его. Глупо, но действенно. – Он усмехнулся, и в свете костра его лицо выглядело усталым, а не злым. – Но орки любят глупые истории. Они напоминают, что даже сломанное оружие можно использовать. Даже когда шансов нет.

– А у тебя есть такая история? – спросила я тише. – Про шансы, которых нет?

Он посмотрел на меня сквозь дымок костра. Его лицо, обычно искаженное гримасой раздражения или сарказма, стало странно открытым.

– Моя история? Я выжил, когда другие нет. Не из-за геройства. Из-за того, что был в дозоре, когда на наш лагерь напали тролли. Вернулся – а там только пепел да кости тех, с кем рос. – Он помолчал, его взгляд был прикован к пламени. – После этого… как-то не до шатров. Какой смысл в своём угле, если делить его не с кем? Общий дом… Напоминает, что кто-то ещё жив.

Голос его был ровным, без тени жалости к себе. Но от этих слов у меня внутри всё сжалось. Вот оно. Простое, страшное объяснение его одиночества. Его грубой заботы. Его ярости в ту ночь. Он не просто «злой». Он – тот самый сломанный клык. Осколок, который всё ещё пытается быть оружием и боится, что если станет чем-то другим, то предаст память тех, кого не смог защитить.

– В моём мире тоже есть глупые истории, – сказала я, пододвигаясь чуть ближе к теплу костра и к нему. – Про девушек, которые падают с неба прямо на зелёных громил. И про то, как эти громилы учат их разводить огонь, чтобы не замерзнуть.

Уголок его рта дрогнул. Почти улыбка.

– И чем там кончается эта глупая история?

– Не знаю, – честно ответила я, глядя на пламя, в котором смешались и наш костёр, и отблески в его глазах. – Её ещё пишут.

Он кивнул, коротко и жестко, и больше мы не говорили. Но когда я, сжавшись в комок от ночного холода, полезла в свой импровизированный спальный мешок (один, отдельный, что было мучительно символично), Боргар, не глядя, швырнул мне через костёр свою накидку – грубую, пропахшую дымом и им.

– Чтобы не тряслась.

Я укрылась, и тепло было не только от меха. Оно шло изнутри, от щемящего чувства, которое уже нельзя было назвать просто симпатией или вожделением. И от понимания, что стена между нами, такая толстая днём, ночью у костра дала глубокую, неизбежную трещину.