Читать книгу Темный страж пустоши - Группа авторов - Страница 4

В Бастионе не было утра, но был цикл пробуждения. Кристаллы в потолке начинали светиться чуть ярче, издавая едва слышное гудение, пробуждающее стражей от тревожных видений. Аэлиндрейя открыла глаза с чувством, что не спала вовсе. Слово «Беги!», прозвучавшее из диска, все еще отдавалось эхом в ее костях. Она сжала кулаки, чувствуя, как под кожей пульсирует энергия семи искр и новой, второй отметины уровня, заработанной вчера.

К ней подошел Горган, его доспехи скрипели от ссохшейся слизи и пыли.

– Вставай. Площадка за руинами. Сейчас. – Его тон не терпел возражений.

Она встала, размяла онемевшие конечности и последовала за ним. Вчерашняя булава не появлялась по желанию. Она сконцентрировалась, представила ее вес в руке, ощутила призрачное эхо удара по слизнекору. В ладони что-то дрогнуло, потеплело, но оружие не материализовалось. Только легкое, темное свечение вокруг кулака.

Площадка оказалась плоским, гладким плато, окруженным кольцом острых кристаллических образований. Здесь уже были другие. Силь парила в центре, абсолютно неподвижная. Локк сидел на одном из кристаллов, жонглируя тремя горящими угольками. Верея, свернувшись калачиком в тени, казалось, спала, но ее змеиные глаза были прищурены, следя за всем вокруг.

– Первое правило выживания, – начал Горган, не глядя на Аэлиндрейю, уставившись куда-то за горизонт. – Знай свое оружие. Не то, что ты хочешь, а то, что у тебя есть. Покажи.

Аэлиндрейя выдохнула и позволила инстинкту взять верх. Вспышка страха от крика матери, смешанная с решимостью защитить то, что важно. Из тьмы, сгустившейся вокруг ее руки, вырос не щит, не булава и не кнут. Выросло нечто среднее: прочный, но гибкий наруч-браслет на левое предплечье, от которого тянулась длинная, живая цепь с тяжелым, шипастым ядром на конце. Оружие защиты и захвата, способное и блокировать, и атаковать на расстоянии.

Горган кивнул, как будто что-то подтвердил для себя.

– Цепь. Инструмент контроля. Пытаешься удержать мир от распада. Понятно. Теперь атакуй меня.

– Что?

– Атакуй. Полной силой. Не беспокойся, ты меня не зацепишь.

Аэлиндрейя колебалась секунду, потом взмахнула рукой. Цепь со свистом понеслась к массивной фигуре стража. Горган даже не пошевелился. За полфута до его груди ядро цепи ударилось о невидимый барьер с глухим стуком и отскочило. От барьера пошли круги синего свечения.

– Слишком прямо, – пробурчал он. – Предсказуемо. Тварь умнее тебя – увернется. Еще.

Она атаковала снова и снова. Цепь описывала дуги, пыталась зайти сбоку, снизу. Каждый раз – барьер. Горган стоял, как скала. Его учительская методика была простой до жестокости: исчерпать, заставить понять бесполезность очевидных путей.

Через двадцать минут Аэлиндрейя уже тяжело дышала, рука горела, цепь в ее пальцах стала вязкой, непослушной.

– Думай, – сказал Горган. – Ты не только атакующая. Ты – точка. Точка, вокруг которой вращается цепь. Где еще ты можешь быть?

И тогда она поняла. Она не дернула цепь на себя. Она рванула себя к ядру, использовав цепь как якорь. Ее тело метнулось вперед, к Горгану, а в правой руке, в ответ на потребность в сокрушительном ударе вблизи, выросла короткая, тяжелая палица. Она вложила в удар всю накопленную усталость и раздражение.

Палица обрушилась на барьер. На этот раз он дрогнул, затрещал, и Горган отступил на полшага. В его вертикальной прорези-глазнице мелькнуло что-то вроде одобрения.

– Лучше. Нестандартно. Теперь – Силь.

Парящая женщина медленно повернула к ней свое безликое лицо.

– Защити свои мысли, – сказала Силь, и ее голос прозвучал прямо в голове Аэлиндрейи, обойдя уши.

Атака была не физической. Это было чувство ледяного щупальца, входящего в разум, липкого и бесцеремонного. Оно рылось в воспоминаниях, выискивая самое слабое, самое болезненное: лицо матери в последний миг перед исчезновением, ощущение падения в Пустошь, холодную тоску одиночества. Боль была острой, реальной. Аэлиндрейя вскрикнула, упав на колени, цепь рассыпалась.

– Соберись, – прозвучало в голове безжалостно. – Твои эмоции – дверь. Закрой ее.

Как? Как закрыться от этого вторжения? Она попыталась оттолкнуть щупальце силой воли – бесполезно. Оно пробивалось сквозь любую мысленную стену. И тогда она вспомнила диск. Металлический, нейтральный, не резонирующий ни с чем диск. Она представила его. Не как предмет, а как состояние. Абсолютную нейтральность. Отсутствие отклика. Пустоту, которая не отражает, а поглощает.

Она стала этим диском. Не пыталась сопротивляться, а просто… перестала быть интересной. Ее страх, тоска, боль – все это она мысленно свернула и спрятала в тот самый черный карман, куда прятала сердечник. Ее разум стал гладким, скользким и безжизненным, как полированный металл.

Ледяное щупальце Силь замерло, заскользило по поверхности и отступило. Давящее присутствие ушло.

– Необычно, – произнес вслух голос Силь. Она выглядела слегка озадаченной. – Большинство строит крепости. Ты сделала себя несуществующей. Опасный путь. Можно забыть, как вернуться.

Локк спрыгнул с кристалла, угольки исчезли у него в рукаве.

– Моя очередь. Видишь эту площадку? – он широко развел руками. – Она чиста. Наверное. Твоя задача – дойти до меня, не активировав ни одной из моих игрушек.

Он сделал несколько легких, небрежных шагов в сторону, рассыпая по пути невидимые глазу зернышки энергии. Аэлиндрейя напрягла зрение. Печать на ее руке слабо вибрировала, указывая на области искажения. Но их было слишком много. Локк установил не просто ловушки, а целую паутину.

Она сделала первый шаг, и камень под ногой слегка подался. Она отпрыгнула назад как раз в тот момент, когда из земли вырвался сноп искр, обжегший подол ее одежды. Второй шаг – и воздух перед ней сгустился, пытаясь схватить. Она проскользнула, использовав цепь как шест для прыжка. Третий, четвертый… Каждый шаг был минным полем. Локк наблюдал, слегка улыбаясь.

Она была в полутора метрах от него, когда печать вдруг забилась тревогой, указывая на опасность… сверху. Она задрала голову. Казалось, ничего. Но инстинкт кричал. Она не стала раздумывать. Вместо того чтобы отпрыгнуть, она рванулась вперед, к Локку, обхватив его за талию и падая вместе с ним на землю.

Над их головами с шипением пронеслась и растворилась тень, похожая на огромную бритву.

– Ого, – сказал Локк, лежа под ней. – Рисково. А если бы я и был ловушкой?

– Но ты же не был, – отдышавшись, сказала Аэлиндрейя и откатилась в сторону.

Локк рассмеялся, поднимаясь.

– Чутье есть. И готовность к нестандартным решениям. Принимается. Но запомни: в Пустоши иногда спасает только паранойя. Доверяй только тому, что можешь проверить. И то не всегда.

Тренировки продолжались весь цикл. Калхан не принимал в них прямого участия, наблюдая со стороны. Он смотрел, как Аэлиндрейя из последних сил пытается совместить цепь и палицу, как учится чувствовать ментальные атаки и ловушки, как ее тело, подгоняемое волей и печатью, начинает двигаться быстрее, точнее.

Вечером, когда она, едва живая, пила свой паек тумана у Источника, к ней подошел Калхан.

– Доволен? – хрипло спросила она.

– Доволен – не то слово. Ты учишься. Выживаешь. Теперь вторая часть. То, что ты увидела в ядре. Ты готова увидеть больше?

Она кивнула, хотя внутри все сжалось от страха.

– Что мне делать?

– Дай мне руку.

Она протянула руку с печатью. Калхан обхватил ее своими холодными, костлявыми пальцами. Он не смотрел на нее, его взгляд был обращен внутрь, в глубину памяти.

– Печать – это не только ключ в тюрьму. Это и нить, связывающая всех нас. Нить, уходящая в прошлое. Я помню… обрывки начала. Я был среди вторых. Не среди создателей, но среди первых пойманных. Я видел белый город в его последние дни. Попробуй увидеть его через меня.

Боль была иной. Не ледяной, как у Силь, а древней, выжженной. Печать Аэлиндрейи вспыхнула, и сознание провалилось в чужую память.

Она снова была в белом городе, но теперь он был охвачен паникой. Небо, прежде ясное, было изрезано черными, дымящимися шрамами. С башен падали кристаллы, которые не разбивались, а растворялись в воздухе, оставляя после себя воронки мерцающего ничто. Маги в разорванных одеждах кричали, пытаясь удержать колоссальные щиты, трескавшиеся под ударами невидимых сил.

Калхан, но молодой, с лицом, еще не скрытым капюшоном, с ужасом смотрел на центральный шпиль, где сиял огромный, сложный механизм – источник всех печатей. Вокруг него метались фигуры в золотых мантиях – создатели.

«Оно сознательно! – кричал один из них, старый маг с бородой, белой как снег. – Мир за гранью не пуст! Он мстит за вторжение!»

«Надо отключить матрицу!» – вопил другой.

«Нельзя! Без сдерживания разрыв поглотит все миры! Печати должны держаться! Они должны запечатать разлом изнутри!»

И тогда главный из создателей, женщина с лицом, источенным горем и решимостью, обернулась к ним, к первым носителям. Ее голос прозвучал в каждой голове: «Простите нас. Мы искали защиту для всех. Но защита требует жертв. Вы будете якорями. Вы будете держать дверь закрытой, пока мы не найдем иной путь. Или пока… пока не кончатся миры».

И Калхан почувствовал, как что-то вцепляется в его душу, как крюк. Боль. Падение. И первый взгляд на бесконечную серость Пустоши. Но в тот миг, в момент перехода, он увидел нечто еще. Увидел, как из разлома, в самую сердцевину белого города, врывается не тень, а луч ослепительного, чужого света. И в этом свете – силуэт. Человеческий, но состоящий из хрусталя и ярости. И этот силуэт смотрел прямо на него, на Калхана, и губы его шептали слово, которое стало первым законом Пустоши: «МОЁ».

Аэлиндрейя вырвалась из хватки, задыхаясь. Ее терзал сухой кашель.

– Силуэт… – выдохнула она. – Кто это?

– Хозяин, – тихо ответил Калхан. Его голос дрожал. – Или один из них. Тот, чью территорию мы нарушили. Он не просто враждебная среда. Он – разум. Мстительный, могущественный. Возможно, именно он искажает печати, превращая их из якорей в насосы, выкачивающие души для поддержания своей… своей реальности. А может, и он сам – жертва, прикованная к этой стороне разлома. Мы не знаем. Но он есть. И иногда… он смотрит.

– А белый город? Он пал?

– Он исчез. Скорее всего, был стерт с лица реальности или отброшен в другую ветвь. Мы, стражи, – все, что от него осталось. Живые памятники величайшей ошибки.

Он замолчал, и в тишине между ними повисло тяжелое знание. Они были не просто узниками. Они были симптомом болезни мироздания, бандажем на ране, которая гноилась.

– Зачем ты мне это показал? – спросила Аэлиндрейя.

– Чтобы ты поняла масштаб. Твоя борьба за возвращение, наша борьба за выживание – это песчинка в буре. Но иногда, – он посмотрел на нее, и в глубине его капюшона, казалось, мелькнула искра, – одна песчинна может изменить направление ветра. Особенно если она не такая, как все.

На следующий «день» тренировки продолжились, но с добавлением теории от Калхана. Он рассказывал о структуре Пустоши: о «тихих» зонах, где почти нет тварей, но время течет иначе, и можно состариться за час; о «блуждающих местах силы», которые могут дать невероятную мощь или безумие; о других Бастионах, редких и далеких, где царили иные, чуждые законы.

Аэлиндрейя училась жадно. Каждый новый навык, каждая крупица знания были кирпичиками в стене, отделявшей ее от безумия и гибели. Ее цепь стала послушнее, она научилась создавать простые ментальные щиты (хотя метод «диска» оставался ее козырем), начала чувствовать ловушки не только по вибрации печати, но и по малейшим искажениям воздуха, по аномалиям в рисунке пыли.

Прошло несколько циклов. И однажды, когда она отрабатывала комбинацию с цепью, пытаясь одновременно блокировать воображаемую атаку с двух сторон, тишину Бастиона прорезал пронзительный, леденящий душу звук. Не крик, а скорее вой – высокий, чистый, полный такой нечеловеческой тоски, что у Аэлиндрейи кровь застыла в жилах.

Все в Бастионе замерли. Силь, которая обычно была невозмутима, вдруг схватилась за голову.

– Тишина… – прошептала она. – Нарушена. На глубинном уровне. Это не атака. Это… пробуждение.

Калхан уже был на ногах, его посох в руке.

– Все к входу! Горган, усиль барьеры! Силь, сканируй периметр на максимум!

Они высыпали наружу. Небо Пустоши, вечно серое и статичное, изменилось. Вдалеке, на севере, именно оттуда, откуда шел зов, теперь висела черная воронка. Она медленно вращалась, затягивая в себя тусклый свет и даже, казалось, саму субстанцию реальности. Из ее центра и доносился тот самый вой. А вокруг, по земле, расходились круги. И там, где они проходили, Пустошь… оживала. Камни начинали двигаться, складываясь в подобия скелетов. Песок сбивался в рои агрессивных насекомоподобных тварей. Тени отрывались от поверхности и начинали ползти к Бастиону, становясь гуще и злее.

– Шторм реальности, – хрипло сказал Калхан. – Одна из худших вещей здесь. Он ломает местные законы. Пробуждает спящую хаотическую материю. Это надолго.

– Источник? – крикнул Горган, уже стоявший у главных ворот, его меч был готов.

– Север. Башня. Что-то произошло. Что-то, что потревожило самого Хозяина или его сны.

В этот момент земля под ногами дрогнула. Из трещин прямо перед стенами Бастиона полезли существа, которых они никогда не видели. Они были похожи на ожившие геологические формации – глыбы базальта с горящими рубиновыми щелями вместо глаз, кристаллические пауки, со звоном режущие воздух острыми конечностями.

– К бою! – рявкнул Горган и первым ринулся навстречу волне. Его меч, на этот раз без обычного свечения рун, обрушился на ближайшего базальтового голема. Раздался оглушительный треск, и голем разлетелся на куски, но из трещин уже лезли новые.

Закипела битва. Локк метал свои иллюзии, создавая двойников и отвлекая тварей. Верея, словно тень, скользила между кристаллическими пауками, оставляя за собой глубокие порезы на их конечностях. Силь, парившая над полем боя, сжигала сгустки агрессивных теней лучами чистого ментального света.

Аэлиндрейя стояла рядом с Калханом, цепь готова в ее руке. Первый кристаллический паук бросился на нее. Она отступила, послав ядро цепи ему в «голову». Удар отскочил со звоном, лишь отколов осколок. Паук продолжал движение, его острые ноги-лезвия пронзили воздух у ее лица. Она рванула цепь, обвив ею одну из конечностей, и изо всех сил дернула на себя. Паук потерял равновесие, и в этот момент она метнула палицу в другую ногу. Хруст, паук рухнул. Она добила его, вогнав шипастое ядро цепи в рубиновый глаз.

Но их было слишком много. Волна пробуждающейся Пустоши нарастала. Бастион дрожал под ударами големов.

– Мы не удержим! – крикнул Локк, отскакивая от сгустка живой тени, обжегшей ему руку.

– Надо увести их! – закричала Аэлиндрейя. – Отвлечь от стен!

Калхан посмотрел на нее, потом на черную воронку на севере.

– Слишком рискованно. В эпицентре шторма законы физики отказывают.

– У меня есть идея! – это была Верея. Она указывала на восток. – Ущелье Разбитых Зеркал! Там резонирующая энергия. Если заманить их туда и обрушить своды, резонанс может их раздробить!

– Это в километре! Мы не дойдем! – возразил Горган, отбивая удар каменной кулачищи голема.

– Дойдем, – сказал Калхан. Он ударил посохом о землю. – Я проложу тенью тропу. Она продержится несколько минут. Быстро! Все за мной! Горган, Локк – арьергард! Аэлиндрейя, Силь – с нами!

От его посыха побежала по земле черная, как смоль, река. Она растекалась, образуя узкий мост над бушующей землей. Они бросились по нему. Твари пытались атаковать, но тень, казалось, пожирала их, замедляла, делала невесомыми. За ними, громя все на своем пути, двигалась орда пробудившейся Пустоши.

Ущелье Разбитых Зеркал получило свое название неспроста. Его стены были покрыты миллионами плоских кристаллических пластин, которые отражали и искажали свет, создавая бесконечный, сумасшедший лабиринт отражений. Даже в спокойном состоянии здесь кружилась голова. Сейчас же, под воздействием шторма реальности, отражения ожили. В них мелькали чужие лица, силуэты несуществующих тварей, обрывки кошмаров.

– Силь! – крикнул Калхан. – Найди точку резонанса!

Парящая женщина закрыла глаза. Ее ленты трепетали. – В центре! Трещина в самой большой плите! Но она охраняется… отражениями нас самих.

И тут Аэлиндрейя увидела их. Из зеркал выходили… они сами. Точные копии, но с пустыми глазами и искаженными, жестокими гримасами. Зеркальный Горган с окровавленным мечом. Зеркальный Локк с лицом, полным злобного любопытства. Зеркальная Верея, чей язык был настоящим клинком. И ее собственная копия – с цепью из светящегося льда и глазами, полными ненависти ко всему живому.

– Они бьют по нашей сути! – предупредила Силь. – Не поддавайтесь на провокации! Их сила – в нашем признании их реальными!

Но это было легче сказать, чем сделать. Зеркальный Горган атаковал первым, и настоящему Горгану пришлось скрестить с ним мечи. Удар был абсолютно реальным, и отбрасывал с той же силой. Зеркальный Локк засыпал настоящего Локка градом иллюзий, которые кусались и жгли.

Аэлиндрейя оказалась лицом к лицу с самой собой. Ее двойник смотрела на нее с холодным презрением.

– Жалкая, – прошипела копия ее голосом, но искаженным, как плохая запись. – Цепляешься за призраки. Зачем? Чтобы снова испытать боль потери? Давай, я освобожду тебя. От всего.

Ледяная цепь двойника метнулась к ней. Аэлиндрейя парировала своей, темной. Металл и лед столкнулись с визгом. Удар был точной копией ее собственного стиля, но более опытным, более жестоким. Она отступала, едва успевая блокировать удары. Двойник знала каждое ее движение, каждую слабость.

– Ты думаешь, ты особенная? – насмехалась копия. – Ты просто еще одно звено. Еще одна ошибка. Твоя мать уже мертва. Твой мир забыл тебя. Останься здесь. Стань частью Пустоши. Это единственный покой.

Слова били больнее цепей. Они находили отклик в самом темном углу ее души, в том месте, где жил страх, что все усилия напрасны. Аэлиндрейя споткнулась, и ледяное ядро цепи хлестнуло ее по плечу. Боль была обжигающе-холодной, парализующей.

Она упала на колени, глядя в глаза своему отражению. И в них, в этих пустых, ненавидящих глазах, она вдруг увидела не себя. Она увидела страх. Такой же животный, всепоглощающий страх, который грыз ее саму. Но у двойника не было имени «Лиора», за которое можно было бы зацепиться. У нее не было ничего, кроме ненависти к тому, что имело хоть каплю надежды.

И Аэлиндрейя поняла. Это не просто иллюзия. Это ее собственная тень. Часть ее, отраженная и усиленная безумием этого места. И с ней нельзя сражаться как с врагом. Ее нужно… принять.

Она опустила оружие. Цепь в ее руке рассыпалась. Она смотрела в глаза двойнику.

– Ты права, – тихо сказала Аэлиндрейя. – Я боюсь. Я тоскую. Я не знаю, выйду ли отсюда. Но у меня есть то, чего нет у тебя. У меня есть то, за что стоит бороться, даже если шансов нет. И это делает меня сильнее тебя.

Ледяная цепь двойника замерла в воздухе. Пустые глаза отразили смятение. Искаженное лицо дрогнуло. И тогда Аэлиндрейя не атаковала. Она сделала то, чего отражение не ожидало. Она шагнула вперед и обняла его.

Лед обжег ее кожу, но она не отпускала. Она вложила в этот жест не силу, а понимание. Признание этой части себя – темной, отчаявшейся, жестокой.

– Я тебя не отвергаю, – прошептала она. – Но ты – не вся я.

Ледяная цепь рассыпалась в мелкую снежную пыль. Двойник задрожал, его форма поплыла, исказилась и с тихим звоном разбитого стекла вернулась в зеркало, оставив после лишь холодное пятно на стене.

Вокруг нее битва с другими отражениями тоже подходила к концу. Горган, поняв, что не может победить копию силой, просто опустил меч и повернулся к ней спиной, доверив свою защиту Силь, чье ментальное давление заставило двойника замереть и рассыпаться. Локк перехитрил самого себя, создав иллюзию, что он уже побежден, и когда копия наклонилась над «трупом», настоящий Локк ударил сзади. Верея просто растворилась в тенях, оставив своего двойника в замешательстве.

– Трещина! – указала Силь.

В центре ущелья зияла глубокая расселина в самой большой зеркальной плите. Из нее исходило мощное, пульсирующее свечение.

– Нужно что-то в нее вложить! Что-то, что вызовет резонанс на нужной частоте! – крикнул Локк.

Орда пробужденных тварей уже врывалась в ущелье. Времени не было. Аэлиндрейя вспомнила о диске. Нейтральном, не резонирующем диске. Что, если его нейтральность – это и есть ключ? Абсолютный ноль в мире хаоса.

– Держите их! – крикнула она и бросилась к трещине.

Она выхватила диск из мешочка. Печать на руке молчала. Он был инертным, как и прежде. Подбежав к краю трещины, она увидела, что в глубине бушует сгусток искаженной энергии – само сердце аномалии. Она занесла руку, чтобы бросить диск.

И в этот момент из трещины вырвалась… рука. Не каменная, не энергетическая. Человеческая. Женская. Изнанка кожи была покрыта мерцающими рунами. Она схватила Аэлиндрейю за запястье с диском. Хватка была ледяной и железной.

Из трещины, преодолевая сопротивление энергии, стало появляться существо. Оно было похоже на женщину, но сотканную из осколков зеркал и теней. Ее лицо постоянно менялось, показывая то знакомые, то совершенно чужие черты. На ее груди, прямо на месте сердца, сияла печать. Но не синяя, как у стражей, а черная, поглощающая свет. И в центре печати был тот самый узор – расходящаяся спираль.

– Ключ… – прошипело существо миллионом голосов, звучавших из каждого осколка ее тела. – Наконец-то… ключ пришел… чтобы открыть… или закрыть навеки…

Аэлиндрейя попыталась вырваться, но хватка была невероятной. Существо тянуло ее в трещину, в самый эпицентр бушующей энергии.

– Кто ты? – выдохнула она.

– Я – Эхо, – ответило существо. – Первое. ТО, что ОСТАЛОСЬ от того, кто должен был стать Стражем, но застрял между мирами. Я – печаль белого города. Я – боль разлома. И я знаю твое имя, Аэлиндрейя. Я знаю имя твоей матери. И я знаю, что с ней происходит. Отпусти диск… и я покажу тебе.

Сердце Аэлиндрейи упало. Искушение было огромным. Узнать правду. Увидеть мать. Но что-то в этом существе, в его черной печати, кричало об опасности. Это была ловушка.

– Нет, – прошептала она. – Ты не покажешь. Ты поглотишь.

И тогда она не стала вырываться. Она рванулась навстречу, в трещину, увлекая за собой Эхо. И в полете, из последних сил, она не бросила диск, а прижала его, той стороной со спиралью, прямо к черной печати на груди Эхо.

Произошла тишина. Абсолютная. Словно все звуки мира были выключены. Потом – тонкий, высокий звон, как от самого хрупкого стекла. Черная печать на груди Эхо треснула. Спираль на диске засветилась белым, чистым светом. И этот свет пошел по трещинам в теле Эхо, заливая осколки, из которых оно состояло.

– Нет… – прошептало Эхо уже одним, жалким, почти детским голосом. – Не закрывай… меня снова… в темноту…

– Я не закрываю, – сказала Аэлиндрейя, все еще держа диск. – Я отпускаю.

Белый свет полыхнул, ослепив всех. Когда он погас, Эхо исчезло. Трещина в плите затянулась, оставив лишь гладкую поверхность. А в воздухе медленно падали, тихо звеня, два предмета. Первый – тот же металлический диск, но теперь спираль на нем светилась мягким, постоянным светом. Второй – маленький, прозрачный кристалл, внутри которого мерцало, как в капле воды, отражение белого города в его былом величии.

Шторм на окраине ущелья стих так же внезапно, как и начался. Ожившие твари, лишившиеся подпитки, замерли на месте и начали рассыпаться в обычный песок и камни. Тишина, звенящая и хрупкая, вернулась в Пустошь.

Аэлиндрейя стояла на коленях, дрожащими руками подбирая диск и кристалл. К ней подбежали другие.

– Что это было? – спросил Локк, ошеломленно глядя на затянувшуюся трещину.

– Эхо, – сказала Аэлиндрейя. – Первый страж. Тот, кто не смог пройти до конца. Он застрял. И стал… этим.

– А диск? – Калхан взял его из ее рук. Спираль светилась. – Это… стабилизатор. Один из ключей от первоначального механизма. Он не просто скрывал свою суть. Он ждал правильного носителя. Того, чья печать еще не окончательно искажена. Тебя.

– И что он делает?

– Догадываюсь, что суживает.– сказал Калхан, глядя на светящуюся спираль. – Он стабилизирует связь. Делает ее… двусторонней. Возможно, с ним… можно не только получать видения из прошлого. Можно… отправлять сигналы. В мир живых. Очень слабые. Очень короткие.

Надежда, острая и болезненная, как удар ножа, пронзила Аэлиндрейю.

– Мама… Я могу дать ей знак? Что я жива?

– Возможно. Но один раз. И это привлечет внимание. И сюда, и там. Ты готова к последствиям?

Аэлиндрейя сжала кристалл с отражением белого города. Он был теплым, почти живым.

– Нет. Но я сделаю это.

Они вернулись в Бастион. Шторм отступил, оставив после себя опустошение, но стены устояли. Эхо первого стража было побеждено, но цена оказалась высокой – они узнали, что их проклятие имеет лицо, голос и невероятную, искаженную болью мощь.

Аэлиндрейя сидела в своей нише, держа в одной руке теплый диск, а в другой – холодный кристалл с пеплом. Она смотрела на светящуюся спираль и думала о матери. О том единственном слове, которое она должна передать. Не «беги». Не «помоги». А нечто, что будет понятно только им двоим. Кодовое слово их маленького, уничтоженного мира.

Она прижала диск к печати, закрыла глаза и, вложив в мысль всю свою любовь, всю тоску и всю надежду, прошептала:

«Незабудка».

Цветок, который мать сажала каждый год под ее окном. Символ памяти. Символ того, что их связь не разорвана.

Диск дрогнул в ее руке. Спираль вспыхнула так ярко, что свет просочился сквозь ее веки, а потом погасла, оставив после себя лишь тусклое, едва заметное свечение. Энергия, огромная волна энергии, вырвалась из нее и ушла… в никуда. Сквозь барьеры миров.

Аэлиндрейя почувствовала страшную усталость, как будто отдала часть своей души. Она рухнула на шкуры, едва успев спрятать диск и кристалл.

А далеко-далеко, в мире, где было солнце, дождь и запах земли, в маленьком домике на окраине Вериндара, женщина по имени Лиора внезапно проснулась среди ночи от острого, сладкого запаха, которого не могло быть в это время года. Запаха незабудок. И в ту же секунду она с абсолютной, неопровержимой уверенностью узнала – ее дочь, ее Аэлиндрейя, жива. И борется. И помнит.

Лиора заплакала. Но это были слезы не отчаяния, а ярости и решимости. Если ее дочь борется там, то и она будет бороться здесь. Она встала, подошла к окну и посмотрела на спящий город. Ей внезапно пришло в голову, что она не одна. Другие, наверное, тоже теряли близких таким же таинственным образом. И если существует сила, которая забрала Аэлиндрейю, значит, должна существовать и сила, которая может вернуть ее. И Лиора поклялась себе, что найдет ее. Или создаст сама.

А в Пустоши, в Башне из Слоновой Кости, в разбитом зеркале, один из осколков, тот, что показывал лицо Аэлиндрейи, вдруг покрылся тончайшей паутиной трещин. И свет, который лился из него, стал немного ярче. И тот, кто смотрел из-за стекла, впервые за долгие эпохи… отступил на шаг, прикрыв глаза от неожиданной вспышки.

Игра изменилась. Игроки наконец-то увидели друг друга.