Читать книгу Урожай - Группа авторов - Страница 4

Обсерватория ALMA → Удалённые архивы Ноябрь – декабрь 2089

Ответ из Сантьяго пришёл через четыре часа.

Юн не спала – не могла. Она сидела перед экраном, прокручивая данные снова и снова, выискивая ошибку, которой не было. Холодный кофе сменился холодным чаем, потом – просто водой. Желудок требовал еды, но мысль о том, чтобы оторваться от монитора даже на десять минут, казалась невыносимой.

Письмо от директора технического центра было коротким:

«Доктор Юн. Получили ваши данные. Запускаем независимую верификацию на резервном массиве. Предварительный анализ подтверждает аномальный характер сигнала. Просим воздержаться от любых внешних контактов до завершения проверки. Ориентировочный срок – 48 часов. Д-р Мигель Торрес».

Сорок восемь часов.

Юн посмотрела на часы. 11:47. Прошло меньше суток с момента обнаружения. Казалось – вечность.

Она перечитала письмо ещё раз. «Просим воздержаться от любых внешних контактов». Стандартная формулировка, ничего необычного. Любое крупное открытие требует проверки, прежде чем попадёт в прессу. Научная этика.

И всё же что-то в этих словах царапнуло.

Почему именно так? Почему не «рекомендуем»? Почему – «просим воздержаться»?

Паранойя. Недосып. Она качнула головой, отгоняя мысли.

Сорок восемь часов. Что делать сорок восемь часов?

Ответ был очевиден.

Архивы ALMA хранились в двух местах: оперативные данные – на серверах в Сантьяго, исторические – в глобальном хранилище Европейской южной обсерватории в Гархинге, под Мюнхеном. Юн имела доступ к обоим.

Вопрос, который не давал ей покоя с момента обнаружения сигнала, был простым: как давно он идёт?

Если источник находится в центре Галактики – двадцать шесть тысяч световых лет – значит, трансляция началась как минимум двадцать шесть тысяч лет назад. Но это нижняя граница. Верхней границы не было. Сигнал мог идти миллионы лет. Миллиарды. С момента возникновения источника.

Или – он мог начаться вчера.

Единственный способ узнать – посмотреть в прошлое. Не астрономическое прошлое, которое она и так видела каждую ночь. Человеческое. Архивы радиотелескопов за последние сто лет. Если сигнал реален – он должен быть там. Записанный, но не замеченный. Потерянный в терабайтах шума.

Юн открыла терминал удалённого доступа.

Начнём с начала.

Архив ALMA охватывал период с 2013 года – момента запуска обсерватории. Семьдесят шесть лет данных. Петабайты информации.

Юн не собиралась просматривать всё вручную – это заняло бы годы. Вместо этого она написала скрипт: программу, которая искала бы в исторических данных паттерн, похожий на тот, что она обнаружила этой ночью. Модуляция на 1.42 гигагерца. Последовательности простых чисел. Характерная фазовая структура.

Скрипт заработал в 14:00.

К 14:47 он выдал первый результат.

17 марта 2078 года. Наблюдения в рамках проекта обзора радиоисточников ALMA-SKA. Частота 1.42 ГГц. Слабый сигнал, классифицированный как «неидентифицированная помеха». Рекомендация: списать на интерференцию от спутниковой системы Starlink-7.

Юн открыла данные.

Тот же паттерн. Слабее, почти на грани шума, но – тот же.

Её сердце ударило чуть сильнее.

Одиннадцать лет назад. Они записали его одиннадцать лет назад – и не заметили.

Она запустила скрипт снова, расширив параметры поиска.

К вечеру у неё было семнадцать совпадений. Семнадцать случаев за семьдесят шесть лет, когда антенны ALMA зафиксировали сигнал – и каждый раз он был списан на помехи, оборудование, атмосферные искажения.

Мы слушали. Мы просто не слышали.

Ночь пришла незаметно.

Юн сидела в темноте операционного центра, освещённая только светом монитора. За окном – те же звёзды, та же пустыня. Но мир уже не казался прежним.

Семнадцать совпадений в данных ALMA. Это были данные одной обсерватории. А сколько других? Сколько телескопов по всему миру записали тот же сигнал – и списали его на шум?

Юн знала ответ: все.

Каждый радиотелескоп, когда-либо направленный на центр Галактики. Каждый приёмник на частоте 1.42 гигагерца. Все они фиксировали сигнал. Все – игнорировали.

Почему?

Потому что никто не искал. Потому что SETI давно вышло из моды. Потому что проще списать непонятный паттерн на помеху, чем признать невозможное.

Или —

Или потому что кто-то не хотел, чтобы нашли.

Мысль возникла внезапно, как удар током. Юн попыталась отбросить её – паранойя, конспирология, бред уставшего мозга. Но мысль не уходила.

Семнадцать совпадений в открытых данных ALMA. А что в закрытых? Что в архивах военных радиолокаторов, которые сканируют те же частоты? Что в данных разведывательных спутников, которые слушают космос двадцать четыре часа в сутки?

Они должны были знать.

Не могли не знать. Не с такими ресурсами, не с такими технологиями.

Они знали – и молчали.

Юн схватила телефон.

Старый номер – записан в памяти так давно, что она не помнила когда. Виктор Красников, радиоастроном из Института космических исследований в Москве. Они познакомились на конференции в Пекине двадцать лет назад, работали вместе над проектом радиоинтерферометрии, потеряли связь, восстановили, снова потеряли.

Виктор был из тех людей, которые знали всё обо всём в их маленьком мире – и умели молчать, когда нужно.

Гудок. Ещё один. Ещё.

– Да? – голос был сонным. В Москве сейчас – глубокая ночь.

– Виктор. Это Юн Со-Ён.

Пауза. Шорох – наверное, он садится в кровати.

– Юн? Господи, сколько мы не разговаривали? Три года?

– Четыре. Виктор, мне нужна информация.

Ещё одна пауза. Более долгая.

– В три часа ночи?

– Это срочно.

Она услышала, как он вздохнул. Потом – щелчок выключателя, шаги.

– Ладно. Говори.

Юн собралась с мыслями.

– Архивы Пущинской обсерватории. Исторические данные. Сколько из них открыто для международного доступа?

– Пущино? – Виктор хмыкнул. – Смотря какой период. До девяностых – практически всё. После – выборочно. Военные забрали часть под себя.

– Какую часть?

– Ту, что касается наблюдений в направлении центра Галактики. Официально – для калибровки систем раннего предупреждения. Неофициально – никто не знает.

У Юн перехватило дыхание.

– Виктор. Это важно. Есть способ получить доступ к этим данным?

Долгое молчание. Она слышала, как он дышит – медленно, размеренно, как человек, который тщательно взвешивает слова.

– Юн, – сказал он наконец. – Что ты нашла?

Она не ответила.

– Я серьёзно, – его голос изменился, стал жёстче. – Если это то, о чём я думаю – не копай. Там стена. Непробиваемая.

– Ты знаешь.

– Я ничего не знаю. – Слишком быстрый ответ. Слишком резкий. – И ты – не знаешь. Понимаешь? Что бы ты ни нашла – это ошибка. Артефакт. Помеха.

– Виктор —

– Нет. – Он почти прошипел это слово. – Послушай меня. Я не знаю, что ты нашла. Не хочу знать. Но если ты думаешь, что можешь просто залезть в архивы и выкопать что-то, чего не должна была находить – ты ошибаешься. Там стена, Юн. Большая, толстая, бетонная стена. И за ней – люди, которые очень, очень не хотят, чтобы кто-то смотрел.

Юн молчала.

– Ты меня слышишь?

– Слышу.

– И?

– Спокойной ночи, Виктор.

Она нажала отбой.

Следующие три часа Юн провела, отправляя запросы.

В NASA – официальный запрос на доступ к архивам Deep Space Network. Ответ пришёл через сорок минут: «Ваш запрос принят к рассмотрению. Ориентировочный срок обработки – 90 рабочих дней».

В ESA – запрос на данные европейских станций слежения. Ответ: «Указанный временной период засекречен в соответствии с директивой 2067/45. Доступ возможен только с разрешения Комитета по космической безопасности».

В CNSA, Китайское национальное космическое управление – запрос на архивы радиотелескопа FAST. Ответ: «Данные недоступны для иностранных исследователей».

В Индийскую организацию космических исследований – запрос на данные станции в Бангалоре. Ответ не пришёл вообще.

Юн откинулась на спинку кресла и потёрла глаза.

Четыре запроса. Четыре отказа – или их эквивалента.

Это могло быть совпадением. Бюрократия. Стандартные процедуры. Холодная война между космическими агентствами, которая никогда по-настоящему не заканчивалась.

Или – нет.

Они знают, – подумала она снова. – Все знают. И все молчат.

Но почему?

Ответ – или его подобие – пришёл утром.

Юн заснула за столом, уронив голову на руки. Проснулась от звука – телефон вибрировал на столе, подпрыгивая, как испуганное насекомое.

Номер был незнакомый. Местный, чилийский.

– Алло?

– Доктор Юн? – мужской голос, молодой, с лёгким акцентом. – Это Диего Альварес, из архивного отдела. Вы отправляли запрос на исторические данные ALMA?

Она села прямо, мгновенно проснувшись.

– Да. Что-то не так?

– Не совсем. – Пауза. – Вы можете спуститься в подвальный уровень? Секция 4-В. Я покажу вам кое-что.

– Что именно?

– Лучше увидеть своими глазами. – Ещё одна пауза. – И, доктор Юн… приходите одна.

Линия отключилась.

Секция 4-В располагалась в той части комплекса, куда Юн никогда не заходила. Технические помещения, серверные, хранилища аварийного оборудования. Бетонные стены, люминесцентный свет, запах пыли и машинного масла.

Диего Альварес ждал её у двери с надписью «Архив – только для авторизованного персонала». Он был молод – не старше тридцати – с тёмными волосами, забранными в хвост, и нервным взглядом человека, который собирается сделать что-то неправильное.

– Доктор Юн, – он протянул руку. – Спасибо, что пришли.

– Что вы хотели мне показать?

Он огляделся – быстро, воровато – и открыл дверь.

– Сюда.

Архив оказался длинной комнатой, заставленной стеллажами. Не серверы – настоящие физические носители. Магнитные ленты, компакт-диски, даже стопки пожелтевших бумаг. История радиоастрономии в материальной форме.

– Когда ALMA запустили, – заговорил Диего, ведя её вглубь помещения, – мы оцифровали все доступные архивы предшествующих проектов. Паранал, VLT, старые данные Ла-Силья. Стандартная процедура – на случай, если понадобится пересмотреть старые наблюдения.

– Я знаю. Я использовала эти данные для своего скрипта.

– Для поиска паттернов на 1.42 гигагерца?

Юн остановилась.

– Откуда вы знаете?

Диего повернулся к ней. Его лицо было бледным в мёртвенном свете ламп.

– Потому что я делал то же самое. Три года назад.

Молчание.

– Что?

– Я работал над диссертацией. Методы обнаружения слабых периодических сигналов. Использовал архивные данные для тестирования алгоритмов. И нашёл… – он замялся, – нашёл то же, что и вы.

Юн почувствовала, как пол качнулся под ногами.

– Вы нашли сигнал?

– Следы. Фрагменты. Недостаточно для публикации, но достаточно, чтобы… – он снова замялся. – Чтобы начать задавать вопросы.

– Какие вопросы?

– Неправильные.

Он подошёл к одному из стеллажей и достал старую картонную коробку. На крышке – выцветший штамп: «ESO Archive – Restricted Access».

– Это данные из Гархинга. Оригиналы, не оцифрованные. Я попросил их прислать для верификации – сказал, что нашёл повреждённый сектор в цифровой копии. – Он открыл коробку. – Внутри были магнитные ленты с записями 1977 года. Радиотелескоп Паркса, Австралия.

Юн смотрела на содержимое коробки. Катушки с плёнкой, каждая – размером с тарелку. Музейные экспонаты.

– 1977 год, – повторила она медленно. – Сигнал «Wow!».

– Именно. – Диего вытащил одну из катушек. – Я проанализировал оригинальные записи. Не цифровые копии – оригиналы. И знаете, что обнаружил?

– Что?

– Копии были отредактированы.

Юн уставилась на него.

– Что вы имеете в виду – отредактированы?

– Из цифровых архивов удалена часть данных. Около четырнадцати минут записи. В оригинале они есть. В копии – нет.

– И что на этих четырнадцати минутах?

Диего положил катушку обратно.

– Тот же паттерн, что вы нашли. Только чётче. Сильнее. – Он посмотрел ей в глаза. – Сигнал «Wow!» – это не просто аномалия. Это фрагмент. Часть чего-то большего. И кто-то – давно, ещё до оцифровки – постарался, чтобы никто об этом не узнал.

Юн сидела на пыльном ящике и смотрела на стеллажи.

Её мозг работал – быстро, лихорадочно, выстраивая связи. Сигнал «Wow!» в 1977 году. Фрагменты в данных ALMA с 2013-го. Её собственное открытие прошлой ночью.

Сигнал шёл всё это время. Десятилетия. Может, века. И кто-то – знал.

– Почему вы не опубликовали? – спросила она.

Диего рассмеялся – коротко, невесело.

– Я пытался. Написал статью. Показал руководителю. На следующий день меня перевели из исследовательского отдела в архивный. Диссертацию закрыли «по техническим причинам». – Он пожал плечами. – Мне дали понять: если хочу работать – забуду обо всём.

– И вы забыли?

– Попытался. – Он посмотрел на коробку. – Не получилось.

– Почему вы рассказываете мне?

– Потому что вы – нобелевский лауреат. – Диего впервые улыбнулся. – Вас сложнее уволить. И потому что вы задали те же вопросы, которые задавал я. Значит, вы тоже не можете остановиться.

Юн молчала. Он был прав.

– Кто они? – спросила она наконец. – Кто прячет данные?

– Не знаю. Правда не знаю. – Он покачал головой. – Но это не одна страна, не одно агентство. Это… система. Международная. Координированная. Работает десятилетиями, может – дольше.

– С какой целью?

– Не дать нам узнать.

– Узнать что?

Диего не ответил. Вместо этого он достал из кармана флешку и протянул ей.

– Здесь всё, что я нашёл. Оригинальные данные, мои расчёты, хронология. – Он сжал её пальцы. – Будьте осторожны. Стена – это не метафора. Это реальность. И люди за ней… они не шутят.

Юн взяла флешку. Маленький кусочек пластика – а весил как свинец.

– Спасибо.

– Не благодарите. – Диего отступил к двери. – Просто… найдите ответ. За нас всех.

Он вышел, и дверь закрылась за ним с глухим стуком.

Флешка содержала больше, чем Юн ожидала.

Диего работал над этим годами – тайно, урывками, рискуя карьерой и, возможно, большим. Он собрал фрагменты со всех доступных источников: открытых архивов, утечек, взломанных баз данных. Картина, которую он выстроил, была неполной – но достаточно ясной, чтобы Юн почувствовала озноб.

1889 год. Первая зарегистрированная аномалия. Радиоастрономия ещё не существовала, но примитивные детекторы электромагнитных волн уже были. Никола Тесла в Колорадо-Спрингс записал «регулярные возмущения» на частоте, которую он не смог объяснить. Его записи были конфискованы после смерти и никогда не опубликованы.

1923 год. Карл Янский, пионер радиоастрономии, обнаружил загадочный сигнал во время работы над помехами для Bell Telephone Laboratories. Его отчёт был отредактирован перед публикацией – «ненаучные спекуляции» удалены.

1954 год. Радиотелескоп Джодрелл-Бэнк в Англии зафиксировал «повторяющуюся аномалию» в направлении Стрельца. Данные засекречены британским Министерством обороны.

1967 год. Джоселин Белл открывает пульсары. Официальная история. Неофициальная – есть намёки, что среди данных были сигналы иного характера, «ошибочно приписанные пульсарам». Нет доказательств. Только слухи.

1977 год. Сигнал «Wow!». Семьдесят две секунды невозможного. Расследование – прекращено. Данные – частично уничтожены. Автор открытия Джерри Эхман до смерти утверждал, что ему не давали продолжить исследования.

И так далее. Год за годом. Десятилетие за десятилетием.

Каждый раз – тот же паттерн: открытие, подавление, молчание.

Стена, – подумала Юн. – Виктор был прав. Стена – не метафора.

Но кто её построил?

Ночью Юн вышла на плато.

Ветер дул с гор – холодный, сухой, пахнущий камнем и древностью. Антенны ALMA стояли вокруг неё, белые чаши в свете звёзд, направленные в небо.

Она думала о Диего. О его испорченной карьере, о годах тайной работы, о риске, который он принял, рассказав ей.

Она думала о Викторе. О страхе в его голосе, о предупреждении, которое звучало как угроза.

Она думала о стене. О системе, которая работала десятилетиями, может – веками. О людях, которые знали – и молчали.

Почему?

Страх перед паникой? Возможно. Новость о внеземном разуме могла бы разрушить экономику, религии, саму ткань человеческого общества.

Контроль? Вероятнее. Кто владеет информацией – владеет миром. Если кто-то знал о сигнале раньше других – это преимущество. Стратегическое, экономическое, политическое.

Или – что-то ещё?

Юн подняла голову и посмотрела на звёзды.

Что вы им сказали? – спросила она молча. – Чего они так боятся?

Звёзды не ответили. Они мерцали – равнодушно, бесконечно – как мерцали последние пятнадцать миллиардов лет.

Чего они так боятся, что готовы прятать вас десятилетиями?

Письмо от директора Торреса пришло в 03:12.

«Доктор Юн. Независимая верификация завершена. Подтверждаем: сигнал искусственного происхождения. Готовим экстренный протокол. Завтра в 10:00 – видеоконференция со штаб-квартирой ESO и представителями координирующих агентств. Ваше присутствие обязательно. Пожалуйста, не обсуждайте результаты с третьими лицами до официального объявления. Д-р Торрес».

Юн перечитала письмо.

«Представители координирующих агентств». Какие агентства? Координирующие что?

Стена, – подумала она. – Они приходят.

Первый порыв был – бежать. Собрать данные, флешку Диего, всё, что есть, и исчезнуть. Найти журналистов, учёных вне системы, кого угодно, кто выслушает.

Но это была фантазия, не план.

Она не знала, кто они. Не знала, что они могут. Не знала, насколько глубоко простирается стена.

Бежать некуда.

Значит – не бежать.

Юн посмотрела на экран. На данные, которые она собрала за эти двое суток. На историю, которую Диего собирал годами.

Они построили стену. Большую, толстую, бетонную стену. Но я – строила карьеру на том, чтобы ломать стены.

Эта будет следующей.

На рассвете она сделала три вещи.

Первое – скопировала все данные на зашифрованный носитель и спрятала его в машине, в тайнике за приборной панелью. Если что-то пойдёт не так – у неё будет резерв.

Второе – записала видеообращение. Пять минут сухих фактов: что она нашла, где искать, как проверить. Загрузила на три разных облачных сервера под поддельными аккаунтами. Если она исчезнет – видео автоматически отправится на двадцать адресов. Журналисты, учёные, блогеры. Хаотично, но эффективно.

Третье – позвонила Лене.

Гудок. Ещё один. Ещё.

– Мама? – голос дочери был сонным, недовольным. В Калифорнии сейчас – середина ночи.

– Лена. Мне нужно, чтобы ты кое-что запомнила.

– Что? Мама, ты в порядке? Который час?

– Слушай внимательно. – Юн сжала телефон. – Если со мной что-то случится – ищи сигнал. Частота 1.42 гигагерца. Направление на центр Галактики. Он там. Он всегда был там. Понимаешь?

Долгое молчание.

– Мама, о чём ты говоришь?

– Просто запомни. Сигнал. 1.42 гигагерца. Центр Галактики.

– Мама —

– Я люблю тебя, Лена.

Она нажала отбой.

Это было жестоко. Она знала. Разбудить дочь посреди ночи, напугать загадочными словами, повесить трубку. Но если стена реальна – если люди за ней действительно делают то, о чём говорил Диего – Лена должна знать. На случай, если.

На случай, если – страшные слова. Но Юн была учёным. Она привыкла готовиться к худшему.

В 09:55 она вошла в конференц-зал.

Мигель Торрес уже был там – невысокий человек с седой бородой и усталыми глазами. Рядом с ним – двое незнакомцев в костюмах. На экране видеосвязи – ещё четыре лица. Все – с выражением людей, которые не спали эту ночь.

– Доктор Юн. – Торрес встал. – Спасибо, что пришли. Позвольте представить —

– Не нужно. – Она села напротив экрана. – Давайте сразу к делу.

Торрес переглянулся с людьми в костюмах. Один из них – высокий, с идеально выбритым лицом и взглядом, который ничего не выражал, – кивнул.

– Как хотите. – Торрес откашлялся. – Доктор Юн, мы подтвердили ваше открытие. Сигнал реален. Искусственный. Внеземной.

– Я знаю.

– Но есть… осложнения.

– Какие?

Торрес посмотрел на человека в костюме. Тот взял слово:

– Доктор Юн, меня зовут Мартин Хейс. Я представляю Международный координационный комитет по вопросам космической безопасности. – Его голос был таким же пустым, как взгляд. – Мы контролируем информацию подобного рода с 1954 года.

1954 год. Год, когда Джодрелл-Бэнк зафиксировал первую аномалию.

Они существуют. Стена – реальна.

– Вы прятали сигнал, – сказала Юн. Это не был вопрос.

– Мы управляли информацией, – поправил Хейс. – В интересах глобальной стабильности.

– Семьдесят лет?

– Дольше.

Юн почувствовала, как её руки сжались в кулаки.

– Зачем?

Хейс не ответил сразу. Он смотрел на неё – оценивающе, холодно – как смотрят на уравнение, которое нужно решить.

– Потому что мир не готов, – сказал он наконец. – Потому что информация такого масштаба может разрушить всё, что человечество построило. Религии. Экономики. Правительства. – Он наклонился вперёд. – Вы учёный, доктор Юн. Вы должны понимать: некоторые истины опасны.

– Я понимаю, что истина – это истина. Независимо от последствий.

– Наивная позиция.

– Честная.

Молчание. Лица на экране смотрели на неё – непроницаемые, настороженные.

– Доктор Юн, – заговорил Хейс снова, – мы не враги. Мы – хранители. То, что вы нашли – лишь фрагмент. Малая часть. Есть… больше. Гораздо больше. И когда вы увидите полную картину – вы поймёте, почему мы делали то, что делали.

– Покажите мне.

– Мы планируем. Но сначала – вы должны согласиться на определённые… условия.

– Какие?

– Молчание. До тех пор, пока мы не решим, что мир готов.

Юн смотрела на него. На его идеальный костюм, на его пустое лицо, на его уверенность человека, который привык решать за других.

– А если я откажусь?

Хейс улыбнулся. Улыбка не достигла глаз.

– Тогда мы найдём способ убедить вас. Поверьте – за семьдесят лет мы научились убеждать.

Юн вернулась в операционный центр поздно вечером.

Встреча длилась восемь часов. Споры, угрозы, переговоры. В конце концов они достигли компромисса: Юн получит доступ к полным данным – взамен на временное молчание. Шесть месяцев. Потом – совместное решение о публикации.

Она согласилась.

Не потому что поверила им. Не потому что испугалась.

Потому что ей нужно было время.

Они думают, что контролируют ситуацию, – думала она, глядя на экран. – Что я – управляемая. Послушная.

Пусть думают.

Флешка Диего лежала в кармане. Видео – на серверах. Данные – в тайнике.

Стена была высокой. Но Юн строила карьеру на том, чтобы ломать стены.

Она открыла терминал.

Начала печатать.

Стена будет следующей.