Читать книгу Урожай - Группа авторов - Страница 5

Женева, Швейцария Январь 2090

Здание не имело названия.

Официально оно числилось как «Объект 7-С Европейского центра ядерных исследований» – один из десятков технических корпусов, разбросанных по территории ЦЕРН. Бетонный куб без окон, с единственной дверью, которую охраняли люди в штатском с выражением лиц, не предполагающим вопросов. На картах – пустое место. В документах – склад устаревшего оборудования.

Юн Со-Ён стояла перед этой дверью и смотрела на своё отражение в тонированном стекле. Женщина пятидесяти двух лет, в тёмном пальто, с небольшой сумкой через плечо. Уставшее лицо, круги под глазами, седина в чёрных волосах. Нобелевский лауреат. Первооткрывательница. Пленница.

Два месяца прошло с той ночи в Атакаме. Два месяца переговоров, проверок, подписания документов. Соглашения о неразглашении на семнадцати языках. Протоколы безопасности, каждый – толщиной с телефонную книгу. Инструктажи, которые больше походили на допросы.

И вот – финал. Международная группа расшифровки. Лучшие умы планеты, собранные в бетонной коробке, чтобы разгадать загадку, которую человечество ждало тысячелетия.

Красиво звучит. На бумаге.

На практике – клетка. Просторная, комфортабельная, но всё равно клетка.

Охранник проверил её пропуск – пластиковую карточку без фотографии, только штрих-код и номер. Кивнул. Дверь с тихим шипением отъехала в сторону.

Юн вошла.

Внутри пахло новой техникой и кондиционированным воздухом. Длинный коридор с белыми стенами, люминесцентные лампы, двери без табличек. Всё – стерильное, безликое, как больничное крыло или тюремный блок.

Она шла, и её шаги отдавались гулким эхом. Других звуков не было – ни голосов, ни шума оборудования. Тишина, которая давила на уши.

В конце коридора – ещё одна дверь. За ней – большой зал, уставленный компьютерными терминалами, и люди. Много людей. Сидят, стоят, разговаривают вполголоса. Поворачиваются, когда она входит.

Лица – разные. Европейские, азиатские, африканские. Мужчины и женщины. Молодые и старые. Учёные – она узнавала некоторых по конференциям, по публикациям. И другие – в костюмах, с невыразительными взглядами, с выправкой, которая выдавала военных или разведчиков.

Охранники, – подумала Юн. – Не охрана. Охранники. Следят за нами, не за зданием.

Мартин Хейс отделился от группы и пошёл ей навстречу. Сегодня на нём был другой костюм – серый вместо чёрного – но выражение лица было тем же. Пустое. Контролируемое.

– Доктор Юн. – Он протянул руку. – Рад, что вы присоединились.

Она пожала руку – короткое, формальное рукопожатие.

– У меня был выбор?

Хейс улыбнулся. Улыбка не достигла глаз.

– Выбор есть всегда. Вы сделали правильный.

Он повёл её через зал, представляя людей – имена, специальности, страны. Юн кивала, запоминала, сортировала. Физики, математики, лингвисты, криптографы. Представители шести космических агентств, четырёх разведывательных служб, двух военных командований. Цвет мировой науки и тень мировых правительств – в одной комнате.

Цирк, – подумала она. – Дорогой, секретный цирк.

И тогда она увидела знакомое лицо.

Аманда Чен стояла у дальнего терминала, склонившись над экраном. Невысокая женщина пятидесяти четырёх лет, с короткой стрижкой и очками в тонкой оправе. Одета просто – джинсы, свитер, кроссовки. Среди костюмов и халатов – как цветное пятно на чёрно-белой фотографии.

Юн остановилась.

Двадцать лет. Они познакомились двадцать лет назад, на конференции по криптоанализу в Пекине. Юн тогда была молодым профессором, Аманда – уже признанным экспертом по древним языкам. Они спорили три часа о семантической структуре возможных инопланетных сообщений, выпили две бутылки рисового вина и обменялись электронными адресами.

С тех пор – редкие встречи, долгие письма, разговоры по видеосвязи в неудобное для обеих время. Не близкая дружба – обе были слишком поглощены работой для близости. Но настоящая. Та редкая связь, которая возникает между людьми, понимающими друг друга без объяснений.

– Аманда.

Женщина подняла голову. Её лицо расплылось в улыбке – тёплой, искренней, такой непохожей на всё, что Юн видела в этом здании.

– Со-Ён! – Она обошла терминал и обняла Юн. Крепко, по-настоящему. – Я надеялась, что ты будешь здесь.

– Ты знала?

– Догадывалась. Когда мне позвонили с предложением, от которого нельзя отказаться, я подумала: либо конец света, либо ты что-то нашла. – Аманда отступила, разглядывая её. – Судя по твоему лицу – и то, и другое.

Юн не смогла сдержать улыбку. Впервые за два месяца – настоящую улыбку.

– Ты не изменилась.

– Вру лучше. – Аманда подмигнула. – Идём. Здесь есть что-то вроде кухни. Кофе ужасный, но хотя бы горячий.

«Кухня» оказалась маленькой комнатой в конце бокового коридора. Пластиковые столы, автомат с напитками, микроволновка. На стене – часы, показывающие время в восьми часовых поясах одновременно.

Они сидели у окна – единственного в здании, выходящего на внутренний двор. За стеклом – серое небо, голые деревья, бетонные стены. Женевская зима во всей красе.

Кофе действительно был ужасным. Юн пила его маленькими глотками, грея руки о пластиковый стаканчик.

– Расскажи, – сказала Аманда. – Всё.

Юн посмотрела на дверь. Закрыта. Камера в углу потолка – скорее всего, пишет.

– Здесь небезопасно.

– Здесь везде небезопасно. – Аманда пожала плечами. – Но они не могут следить за всеми постоянно. Слишком дорого.

– Ты уверена?

– Нет. Но если мы будем бояться каждой камеры – сойдём с ума раньше, чем что-то найдём. – Она наклонилась ближе. – Итак. Сигнал.

Юн помолчала. Потом – начала говорить.

Она рассказала всё. Ночь в Атакаме. Паттерн простых чисел. Поиски в архивах. Диего Альварес и его флешка. Встречу с Хейсом. Стену, которая оказалась реальнее, чем она думала.

Аманда слушала молча, не перебивая. Её лицо менялось – удивление, понимание, гнев, снова понимание.

Когда Юн закончила, Аманда долго молчала. Потом допила свой кофе одним глотком и сказала:

– Семьдесят лет. Они прятали это семьдесят лет.

– Минимум.

– И теперь – вынуждены открыть, потому что ты нашла.

– Потому что сигнал стал слишком сильным. Потому что технологии улучшились. Потому что рано или поздно нашёл бы кто-то ещё.

– И вместо того, чтобы рассказать миру – они строят… это. – Аманда обвела рукой стены. – Секретную лабораторию. Ручной зоопарк из учёных.

– Они говорят – ради стабильности.

– Конечно. – Аманда фыркнула. – Стабильность. Любимое слово тех, кто боится перемен. – Она посмотрела Юн в глаза. – Ты веришь им?

– Нет.

– И что ты собираешься делать?

Юн не ответила сразу. Она думала об этом два месяца. Каждую ночь, глядя в потолок безликих гостиничных номеров.

– Играть по их правилам, – сказала она наконец. – Пока.

– Пока – что?

– Пока не пойму, что они на самом деле знают. Пока не найду способ это изменить.

Аманда кивнула. Медленно, задумчиво.

– Опасная игра.

– Знаю.

– Они не дураки. Если заподозрят…

– Заподозрят – что? Что я хочу рассказать миру о величайшем открытии в истории человечества? – Юн покачала головой. – Они и так это знают. Поэтому я здесь, под присмотром, а не в своей лаборатории.

– Тогда зачем играть?

– Потому что альтернатива – сдаться. А я не умею сдаваться.

Аманда смотрела на неё долго. Потом – улыбнулась. Не весёлой улыбкой, но настоящей.

– Поэтому я с тобой, – сказала она. – Ты – единственная здесь, кто честно говорит «не знаю».

– Не знаю – что?

– Чем всё закончится. – Аманда встала. – Остальные делают вид, что знают. Хейс и его люди – что смогут контролировать. Учёные – что смогут понять. Все уверены в своих ролях. – Она подошла к окну. – А ты – нет. И это делает тебя самой опасной из нас.

Юн не нашла, что ответить.

За окном начал падать снег.

Первое пленарное заседание состоялось в 14:00.

Большой зал трансформировался: терминалы сдвинули к стенам, в центре поставили длинный стол, вокруг – стулья. Похоже на конференцию, только без табличек с именами, без фотографов, без журналистов.

Юн сидела во главе стола – формально, как руководитель проекта. Справа от неё – Хейс. Слева – генерал, чьё имя она не запомнила. Вокруг – тридцать два человека, каждый – специалист мирового уровня в своей области.

Номинальный руководитель, – подумала она. – Красивое название для марионетки.

Хейс встал и начал говорить. Стандартные слова: историческое значение, глобальное сотрудничество, ответственность перед человечеством. Юн слушала вполуха. Она изучала лица вокруг – пыталась понять, кто из них учёный, а кто – надзиратель.

Различить было несложно. Учёные смотрели с интересом, нетерпением, иногда – скептицизмом. Надзиратели – с профессиональным безразличием. Они были здесь не для того, чтобы понять. Для того, чтобы следить.

Когда Хейс закончил, слово передали ей.

Юн встала. Обвела взглядом зал.

– Я буду краткой, – сказала она. – Вы все знаете, зачем мы здесь. Сигнал. Искусственный, внеземной, существующий как минимум семьдесят лет. Возможно – гораздо дольше.

Она нажала кнопку на пульте. На экране за её спиной появилась спектрограмма – та самая, с которой всё началось.

– Это – первичные данные. Паттерн на частоте 1.42 гигагерца. Модуляция последовательностями простых чисел. Классический маркер искусственного интеллекта.

Ещё одно нажатие. Спектрограмма сменилась графиком.

– Но это – только верхний слой. Под ним – фазовая модуляция. Более сложная, более плотная. Мы называем её «вторым уровнем». Есть основания полагать, что уровней – больше.

Движение в зале. Переглядывания. Кто-то что-то записывает.

– Наша задача – расшифровка. Понять, что они пытаются сказать. – Юн сделала паузу. – Я не буду обещать, что это будет легко. Или быстро. Или вообще возможно. Мы имеем дело с разумом, о котором ничего не знаем. Он может быть настолько чужим, что само понятие «коммуникации» окажется неприменимым.

Она посмотрела на Хейса. Его лицо оставалось бесстрастным.

– Но мы попытаемся. Это всё, что мы можем – пытаться.

Она села.

Молчание длилось несколько секунд. Потом – голос из середины зала:

– Доктор Юн, разрешите вопрос?

Молодой человек, азиатские черты, взгляд – живой, острый. Она узнала его: Ким Ён-Хун, радиоастроном из Южной Кореи. Тридцать четыре года, два громких открытия, репутация вундеркинда.

– Слушаю.

– Вы сказали – «возможно, гораздо дольше». На чём основана эта оценка? Если источник в центре Галактики – минимальное время трансляции равно времени прохождения сигнала. Двадцать шесть тысяч лет.

– Верно. Но я не говорила о времени трансляции. Я говорила о времени записи в наших архивах. – Юн достала планшет. – У нас есть данные, указывающие на присутствие этого паттерна в наблюдениях 1889 года. Возможно – раньше.

Шёпот прокатился по залу.

– 1889 год? – Ким нахмурился. – Радиоастрономии тогда не существовало.

– Радиоастрономии – нет. Детекторов электромагнитных волн – да. Никола Тесла зафиксировал аномалию в том году.

– Это… – Ким замолчал, подбирая слова. – Это меняет масштаб проблемы.

– Именно поэтому мы здесь.

Заседание продолжалось четыре часа.

Вопросы, дискуссии, споры. Каждый хотел высказаться – учёные с теориями, военные с опасениями, разведчики с подозрениями. Юн модерировала, направляла, иногда – обрывала. К концу у неё болела голова и пересохло в горле.

Когда наконец объявили перерыв, она вышла в коридор и прислонилась к стене. Закрыла глаза.

Шаги. Кто-то остановился рядом.

– Тяжело?

Она открыла глаза. Ким Ён-Хун стоял напротив, держа два стаканчика с водой. Протянул один ей.

– Спасибо. – Она отпила. Вода была ледяной. – И да. Тяжело.

– Могу представить. – Он облокотился на стену рядом с ней. – Я читал все ваши работы. «Квантовая корреляция в нестационарных системах» – это было… вдохновляющее.

– Вы мне льстите.

– Констатирую факт. – Он улыбнулся. – Когда я поступал в аспирантуру, ваша статья была причиной, по которой я выбрал радиоастрономию.

Юн посмотрела на него внимательнее. Молодой, энергичный, с блеском в глазах, который она помнила у себя – двадцать лет назад. До того, как мир научил её осторожности.

– Это ваш первый… проект такого рода?

– Вы имеете в виду – секретный? – Ким понизил голос. – Да. И честно говоря, я немного… в замешательстве.

– Почему?

– Потому что не понимаю, зачем нужны все эти люди в костюмах. – Он кивнул в сторону зала. – Мы нашли внеземной разум. Величайшее открытие в истории. А они ведут себя так, будто мы разрабатываем новое оружие.

– Может, в каком-то смысле так и есть.

Ким нахмурился.

– Что вы имеете в виду?

Юн не ответила. Она смотрела на дверь зала, откуда выходили люди. Учёные – с папками и планшетами. Надзиратели – с телефонами и пустыми взглядами.

– Знание – это власть, – сказала она наконец. – Кто первый расшифрует сигнал – получит преимущество. Технологическое, стратегическое, может быть – философское.

– Но мы же работаем вместе. Международная команда.

– На бумаге – да. – Юн допила воду и смяла стаканчик. – На практике… посмотрим.

Она выпрямилась, готовясь вернуться в зал.

– Доктор Юн, – окликнул Ким. – Можно ещё вопрос?

– Слушаю.

– Вы верите, что мы найдём ответ? Что сможем понять, что они говорят?

Юн помолчала.

– Я верю, что мы должны попытаться, – сказала она. – Остальное – увидим.

Она пошла к двери. За спиной – шаги Кима, идущего следом.

Молодой, – подумала она. – Ещё не научился бояться. Или притворяться.

Она не знала, хорошо это или плохо.

К вечеру здание опустело наполовину.

Часть команды разъехалась по гостиницам – Хейс настаивал на том, чтобы никто не жил в комплексе постоянно. «Соображения безопасности», – объяснил он. Юн подозревала другое: сложнее контролировать людей, которые не привязаны к одному месту.

Она осталась – не потому что хотела, а потому что не могла оторваться от данных.

Терминал в углу зала светился голубым. На экране – сигнал. Тот самый паттерн, который она увидела в ту ночь в Атакаме. Теперь – с пометками, комментариями, результатами первичного анализа.

Юн сидела перед экраном и смотрела.

Два месяца прошло. Лучшие умы планеты собраны. Неограниченные ресурсы выделены.

И они по-прежнему не понимали ничего.

Простые числа – да, это было очевидно. Математический маркер. «Мы разумны», – говорил сигнал. – «Мы можем считать».

Но дальше – стена. Не та стена, о которой говорил Виктор. Другая. Стена непонимания.

Второй уровень сигнала – фазовая модуляция – был слишком сложным. Не хаотичным – структурированным. Но структура не поддавалась расшифровке. Они пробовали всё: лингвистические модели, криптографические алгоритмы, методы машинного обучения. Ничего не работало.

Или мы недостаточно умны, – думала Юн. – Или они говорят на языке, который мы ещё не изобрели.

Шаги за спиной. Она обернулась.

Аманда подходила с двумя стаканами – на этот раз не кофе, а что-то янтарное.

– Виски, – объяснила она. – Контрабанда. Не спрашивай откуда.

– Здесь нельзя алкоголь.

– Здесь много чего нельзя. – Аманда села рядом и протянула ей стакан. – Но иногда правила нужно нарушать.

Юн взяла стакан. Пригубила. Виски был хорошим – дымным, с торфяным послевкусием. Ещё одна маленькая нормальность в ненормальном мире.

– Ты нашла что-нибудь? – спросила Аманда.

– Нет. – Юн покачала головой. – Только больше вопросов.

– Расскажи.

Юн повернулась к экрану.

– Второй уровень. Смотри сюда. – Она увеличила фрагмент. – Видишь эти кластеры?

– Вижу.

– Они повторяются. Не точно – с вариациями. Как слова в тексте.

– Логично. Если это язык, должны быть повторяющиеся элементы.

– Да. Но проблема в другом. – Юн переключила окно. – Вот распределение частот этих кластеров. Закон Ципфа. Самый частый элемент встречается в два раза чаще второго, в три раза чаще третьего, и так далее.

– Это характерно для естественных языков.

– Именно. Но смотри – вот наши данные. – Ещё одно переключение. – Не совпадает. Распределение – другое. Как будто это язык, но не такой, как любой человеческий.

Аманда нахмурилась, изучая графики.

– Может, у них другая когнитивная архитектура?

– Может. Или – мы неправильно определяем границы «слов». Или это вообще не язык, а что-то другое.

– Что, например?

– Не знаю. – Юн откинулась на спинку кресла. – В том-то и проблема. Мы пытаемся понять нечто, для чего у нас нет категорий. Как объяснить цвет слепому.

Аманда молчала. Пила виски маленькими глотками, глядя на экран.

– Знаешь, что меня беспокоит больше всего? – сказала она наконец.

– Что?

– Не сложность. Сложность – это вызов. Её можно преодолеть. – Аманда повернулась к ней. – Меня беспокоит… намерение.

– Намерение?

– Они транслируют этот сигнал тысячелетия. Может, десятки тысяч лет. Направленно, структурированно, непрерывно. Это требует ресурсов, планирования, цели. – Она замолчала. – Какова цель?

Юн не ответила. Она думала о том же – каждую ночь, когда не могла уснуть.

– Может, просто коммуникация, – сказала она наконец. – «Привет. Мы здесь. Вы не одни».

– Может. – Аманда не выглядела убеждённой. – А может – что-то другое.

– Что именно?

– Не знаю. – Аманда допила виски и поставила стакан. – Но когда кто-то вкладывает столько усилий в сообщение – обычно он чего-то хочет.

Чего хочет разум, которому миллионы лет? – подумала Юн. – Что может быть нужно тому, кто пережил рождение и смерть звёзд?

Она не знала. Возможно, никогда не узнает.

За окном – если бы окна были – наступала ночь.

Следующие недели превратились в рутину.

Каждое утро – совещание. Отчёты, гипотезы, обсуждения. Каждый день – работа над данными. Алгоритмы, модели, эксперименты. Каждый вечер – усталость, которая не приносила отдыха.

Команда работала. Юн должна была это признать – несмотря на надзирателей, несмотря на атмосферу подозрительности, учёные делали своё дело. Они были лучшими в мире, и они хотели понять.

Но понимание не приходило.

Каждый прорыв оборачивался тупиком. Каждая гипотеза – опровержением. Сигнал оставался загадкой – прекрасной, невозможной, неразрешимой.

Юн начала замечать и другое.

Напряжение в команде. Не научные разногласия – политические. Американцы не доверяли китайцам. Европейцы не доверяли американцам. Все не доверяли людям Хейса. И люди Хейса не доверяли никому.

Информация не текла свободно – она просачивалась. Каждый отдел хранил секреты от других. Каждая страна продвигала своих. Совместная работа превращалась в игру зеркал, где никто не показывал истинного лица.

Юн играла свою роль. Номинальный руководитель. Лицо проекта. Она вела совещания, распределяла задачи, улаживала конфликты. И всё это время – наблюдала.

За Хейсом, который получал отчёты быстрее, чем она. За представителями разведок, которые фотографировали экраны, когда думали, что никто не видит. За охранниками, которые менялись каждые три часа – и каждый смена следила за определённой группой учёных.

Они не ищут истину, – поняла она. – Они ищут преимущество. Контроль.

И она – часть этой игры. Нравится ей это или нет.

Однажды вечером – третья неделя работы – Юн задержалась допоздна.

Зал опустел. Только она и экран, только данные и тишина. За стеной – гул вентиляции, шаги патруля, далёкий звук закрывающихся дверей.

Она работала над новой гипотезой – попыткой применить теорию информации к структуре сигнала. Может быть, если посмотреть на него не как на язык, а как на код…

Шаги. Ближе, чем патруль. Она обернулась.

Ким Ён-Хун стоял в дверях. В руках – папка с распечатками.

– Доктор Юн. Я думал, все ушли.

– Как видишь – не все. – Она кивнула на стул рядом. – Что у тебя?

Он подошёл, сел. Положил папку на стол.

– Я проверял корреляцию между интенсивностью сигнала и временем. Хотел посмотреть, есть ли суточные или сезонные вариации.

– И?

– Вариаций нет. Сигнал – абсолютно стабильный. – Ким открыл папку. – Но я нашёл кое-что другое.

Юн посмотрела на графики. Линии, точки, цифры.

– Объясни.

– Смотрите сюда. – Он указал на один из графиков. – Это – мощность сигнала за последние два месяца. Константа. Но если наложить на это данные из архивов…

Он достал другой лист. Две линии – одна ровная, другая – поднимающаяся.

– Сигнал усиливается, – сказал Ким. – Медленно, но стабильно. Примерно 0.3% в год.

Юн уставилась на график.

– Ты уверен?

– Проверял трижды. Данные за семьдесят лет. Тенденция – однозначная.

Она почувствовала, как по спине пробежал холод.

– 0.3% в год. За семьдесят лет – это…

– Около 23% суммарно. – Ким кивнул. – Если экстраполировать назад – в 1889 году сигнал был почти в четыре раза слабее. А если вперёд…

– Через сто лет он станет вдвое сильнее.

– Примерно.

Юн смотрела на графики. Линии, ползущие вверх. Медленно, неумолимо.

Они не просто транслируют, – поняла она. – Они наращивают мощность. Приближаются.

– Ты показывал это кому-нибудь?

– Только вам.

– Хорошо. – Она сложила листы обратно в папку. – Пока – никому.

– Почему?

– Потому что я хочу понять, что это значит, прежде чем они, – она кивнула на потолок, на камеры, – решат, что делать с этой информацией.

Ким смотрел на неё странно.

– Вы не доверяете им.

– А ты?

Он не ответил. Но его молчание было красноречивее слов.

В ту ночь Юн не могла уснуть.

Она лежала в гостиничном номере – стандартная комната, стандартная мебель, стандартная безликость – и смотрела в потолок. Мысли бежали по кругу, не давая покоя.

Сигнал усиливается. Почему? Чтобы быть услышанным? Но его и так слышат – уже семьдесят лет. Чтобы передать больше данных? Возможно. Но зачем наращивать мощность так медленно?

Если это приближение, – думала она. – Если источник движется к нам…

Двадцать шесть тысяч световых лет. Даже со скоростью света – двадцать шесть тысяч лет пути. Никакое физическое приближение не объяснило бы такую динамику.

Значит, не физическое.

Но что тогда? Усиление передатчика? Перенаправление энергии? Подготовка к чему-то?

К чему?

Она вспомнила слова Аманды: «Когда кто-то вкладывает столько усилий в сообщение – обычно он чего-то хочет».

Чего вы хотите? – спросила она темноту. – Зачем вы говорите с нами?

Темнота не ответила.

За окном – огни Женевы. Миллионы людей, живущих своими жизнями, не знающих о сигнале, о стене, о загадке, которая может изменить всё.

Скоро узнают, – подумала Юн. – Рано или поздно – узнают. Стены не вечны.

Она закрыла глаза.

Сон пришёл под утро – тревожный, полный образов, которые она не могла вспомнить после пробуждения.

Прошёл месяц.

Команда достигла первого настоящего прорыва – если это можно было назвать прорывом.

Аманда нашла структуру.

– Смотри, – она указывала на экран, где сигнал был разложен на компоненты. – Второй уровень – это не один поток. Это три. Переплетённые, как косичка.

Юн всматривалась в данные. Три линии, вьющиеся друг вокруг друга.

– Что это значит?

– Не знаю пока. Но каждый поток – самостоятельный. Своя структура, своя грамматика, если угодно. – Аманда переключила окно. – Вот первый поток, изолированный. Видишь? Регулярный, почти механический. Как метроном.

– А второй?

– Сложнее. Больше вариаций. Как будто… – Аманда замялась. – Как будто содержит больше информации на единицу длины.

– Третий?

– Ещё сложнее. Почти хаотичный, но не совсем. – Аманда покачала головой. – Как будто три голоса говорят одновременно. На разных языках. О разных вещах.

– Или – об одном. Но с разных точек зрения.

Аманда посмотрела на неё.

– Думаешь, это не три сообщения, а одно?

– Не знаю. – Юн отошла от экрана. – Но это первая структура, которую мы нашли. Значит, мы на правильном пути.

– Или – на неправильном, но красивом.

– Это одно и то же в науке.

Аманда улыбнулась.

– Я скучала по твоему оптимизму.

Открытие Аманды стало поворотной точкой.

Команда разделилась на три группы – каждая работала над своим «потоком». Юн координировала, Хейс наблюдал, данные копились.

Через две недели – новый прорыв. Первый поток удалось частично расшифровать.

– Это… счёт, – объявил молодой криптограф из MIT. – Простой последовательный счёт. Один, два, три, и так далее. До очень больших чисел.

– Зачем? – спросил кто-то.

– Калибровка. Они показывают нам, как они считают. Какие символы для каких величин.

– База десять?

– Нет. – Криптограф покачал головой. – База двенадцать.

Шёпот прокатился по залу.

– Двенадцать, – повторила Юн. – Интересно.

– Почему двенадцать? – Это Ким, из заднего ряда.

– Удобнее для дробей. Делится на два, три, четыре, шесть. – Юн задумалась. – Или у них двенадцать пальцев.

Несколько человек засмеялись. Нервно.

– Это не всё, – продолжил криптограф. – После счёта – геометрия. Точка, линия, плоскость, объём. Потом – что-то вроде физических констант. Скорость света, постоянная Планка, гравитационная постоянная.

– Они учат нас, – сказала Аманда. – Как взрослый учит ребёнка.

– Или – проверяют, насколько мы развиты.

– Тест?

– Вступительный экзамен.

Молчание.

Юн посмотрела на экран, где мелькали расшифрованные символы. Числа, геометрия, физика. Букварь для цивилизации.

Они знают о нас, – подумала она. – Они знают, на каком мы уровне. И подстраиваются.

Мысль была одновременно обнадёживающей и пугающей.

Вечером того дня Хейс вызвал её на разговор.

Его «кабинет» – комната без окон на верхнем этаже. Стол, два стула, ничего лишнего.

– Доктор Юн. – Он указал на стул. – Садитесь.

Она села. Он остался стоять – классический приём доминирования. Юн сделала вид, что не заметила.

– Прогресс впечатляет, – начал Хейс. – Первый поток расшифрован частично. Это больше, чем мы ожидали за такой срок.

– Мы только начали, – ответила Юн. – Второй и третий потоки – гораздо сложнее.

– Я знаю. – Он сел напротив. – Но мне нужно понимать, чего ожидать. Сроки. Ресурсы. Риски.

– Сроки? – Юн подняла бровь. – Вы шутите. Мы расшифровываем послание от инопланетного разума. Нет сроков.

– Есть политические реальности.

– Политические реальности могут подождать.

Хейс улыбнулся – той же пустой улыбкой, что и при первой встрече.

– К сожалению, нет. – Он достал планшет. – Информация начинает просачиваться. Слухи в научном сообществе. Вопросы от правительств. У нас есть… может быть, полгода, прежде чем придётся что-то объявить.

– Объявить – что? «Мы нашли инопланетян, но не знаем, что они говорят»?

– Если понадобится – да.

Юн смотрела на него. На его спокойное лицо, на его уверенные жесты. Человек, привыкший управлять информацией. Человек, для которого истина – инструмент, не цель.

– Вы хотите контролировать, – сказала она. – Не понять. Контролировать.

– Я хочу защитить.

– Кого?

– Всех. – Хейс наклонился вперёд. – Вы учёный, доктор Юн. Вы видите данные, гипотезы, открытия. Я вижу другое. Миллиарды людей, которые проснутся однажды утром и узнают, что они не одни во вселенной. Религии, которые рухнут. Экономики, которые остановятся. Правительства, которые потеряют легитимность. – Он откинулся назад. – Вы думаете, мир готов к этому?

– Я думаю, мир не мой, чтобы решать.

– А чей?

– Его собственный.

Хейс покачал головой.

– Идеализм. Красивый, но опасный. – Он встал. – Продолжайте работу, доктор Юн. Вы делаете важное дело. Но помните: вы – часть системы. И система имеет свои правила.

Он вышел, оставив её одну.

Юн сидела в пустой комнате и думала.

Часть системы.

Он был прав. Она была частью – винтиком в машине, которая работала по своим законам. Машине, которая прятала сигнал семьдесят лет и готова была прятать дальше.

Но винтик может сломаться. Или – повернуться не в ту сторону.

Придётся играть по их правилам, – вспомнила она свои слова Аманде. – Пока.

Пока – ключевое слово.

Она встала и вышла из комнаты.

Поздно вечером – почти ночь – Юн сидела в зале перед терминалом.

Данные на экране. Сигнал. Три потока, переплетённые как косичка. Первый – почти расшифрован. Второй и третий – загадка.

Что вы пытаетесь сказать? – спросила она молча. – Зачем вы говорите с нами?

Экран мерцал. Цифры бежали строками – бесконечные, непостижимые, прекрасные.

Мы не ищем истину, – поняла она. – Они – не ищут. Они ищут контроль. А я…

Она посмотрела на свои руки. Руки учёного. Руки, которые держали первые распечатки сигнала. Руки, которые нажимали «сохранить» в ту ночь в Атакаме.

А я буду искать истину. Несмотря ни на что.

Это была не декларация. Не клятва. Просто – факт. Такой же простой и неизбежный, как сам сигнал.

Юн повернулась к терминалу.

Продолжила работу.