Читать книгу Азовская сага - - Страница 7

«Победа – не в добыче, а в сохранённых душах. И самая богатая доля – это честь, что делишь с братьями».

Казачья правда

Город медленно, неохотно затихал. Где-то ещё эхом отдавались последние, одинокие выстрелы, крики и лязг железа, но главный рёв битвы отзвучал. Воздух был густым и тяжёлым, пропитанным едкой смесью дыма пожарищ, пороховой гари и чего-то ещё – медного, знакомого вкуса крови. Под ногами хрустели осколки кирпича и щебень. Из-за поворота узкой, тёмной улочки, пахнущей специями и смертью, виднелись массивные, окованные железом ворота с маленьким глазком-решёткой.

– Эй, там! Казаки! Свои! – хрипло, но громко крикнул Прохор, приближаясь к воротам. Его голос, обычно такой ровный, срывался от усталости.

В ответ из-за железных створок донёсся слабый, но нарастающий гул – не крик, а скорее стон, полный немой надежды и страха. За решётками в полумраке теснились тени – десятки измождённых, бледных, почти прозрачных лиц. Русские пленники. Люди, которых годы назад угнали в рабство и теперь, как скот, держали в каменном мешке в ожидании отправки на невольничьи рынки Стамбула.

Андрий, найдя брошенный лом, молча принялся за работу. Металлические удары по ржавому замку звонко разносились по тихой улице. Раз! Два! С треском, похожим на вздох, железо поддалось. Ворота с скрипом распахнулись.

Люди хлынули на свет, спотыкаясь, щурясь от невиданного за долгие месяцы яркого солнца. Они были похожи на призраков в своих лохмотьях. Одни, выйдя, падали на колени и начинали беззвучно рыдать, трясясь всем телом. Другие, схватив руки казаков, пытались их целовать, бормоча невнятные слова благодарности. Третьи просто стояли, ошеломлённые, гладя руками грубую каменную кладку наружной стены, как будто проверяя реальность.

Степан, прислонившись к прохладной стене и сжимая зубами кляп из тряпки на своей перевязанной ране, наблюдал за этим с каменным, ничего не выражающим лицом. Но когда мимо него, шаркая босыми ногами, проскользнула худая, как былинка, девочка лет семи, с огромными, не по-детски серьёзными глазами, и, ничего не говоря, просто обняла его за колени, прижавшись щекой к грязному бешмету, что-то в нём надломилось. Он резко отвернулся, но все видели, как по его закопчённому, исцарапанному щитку скатилась и оставила чистый след единственная, тяжёлая, мужская слеза.

– Вот она, – тихо, словно про себя, произнёс Прохор, и его взгляд, усталый и мудрый, скользил по освобождённым. – Настоящая наша добыча. Не злато, не парча. Эти вздохи. Эти слёзы. Эти жизни, вернувшиеся из небытия.

Вечером главная площадь Азова, ещё утром бывшая местом смертельной бойни, кипела странной, двойственной жизнью. С одной стороны, казаки сносили турецкую добычу, награбленную годами: расшитые золотом ковры, горы сверкающего оружия, тяжёлые сундуки с шёлками и звенящие мешки с монетами. Начинался Великий Делёж – древний, справедливый, как сама степь, казачий обычай. Всё делилось строго по паям, по числу участников штурма, без обмана и споров.

Но радость эта была горькой, как полынь. В двадцати шагах от груды богатств, у подножия полуразрушенного собора, длинным, молчаливым рядом лежала другая, страшная «добыча». Тела погибших товарищей. Их было так много, что ряд тянулся через всю площадь. Весёлый гомон при дележе то и дело смолкал, когда кто-то, всмотревшись, сдавленно вскрикивал и бросался к этому немому строю, падая на колени рядом с бездыханным телом друга, брата, свата.

Друзья получили свои паи. Степану, как тяжелораненому, положили лишнюю долю – «на лечение». Он молча взял мешочек с серебряными монетами, постоял с ним в руке, а потом тяжело заковылял к кучке освобождённых пленных, сидевших у стены.