Читать книгу Кинжал для поэта-декадента - - Страница 3

Швейцар, трясясь от страха и усердия, загремел засовами, отрезая подвал от внешнего мира. В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, с присвистом дыханием Пронина да тихими всхлипами дам в дальнем углу. Эта тишина была страшнее любого крика. Она была осязаемой, липкой, пахнущей бедой.

Воронов не терял времени. Он знал: как только сюда ворвутся казённые сапоги, хрупкая паутина улик будет порвана в клочья. У него было, может быть, четверть часа, чтобы увидеть то, что сотрут, затопчут и не заметят.

– Лампу! – скомандовал он бармену, застывшему соляным столбом за стойкой. – Живо! И поставьте её на стул, рядом с телом.

Когда свет керосиновой лампы, более яркий и тёплый, чем мертвенный луч электрического прожектора, залил сцену, Воронов опустился на одно колено перед убитым.

Иннокентий Рыльский был мёртв, в этом сомнений не было. Смерть, которую он так долго воспевал в своих декадентских виршах, явилась к нему буднично и грубо. Глаза поэта были полуоткрыты, и в них застыло не мистическое прозрение, а глупое, рыбье удивление.

Воронов достал из кармана чистый батистовый платок и, обернув им пальцы, осторожно коснулся рукояти кинжала. Она сидела плотно. Удар был нанесён с чудовищной силой, но без размаха – сверху вниз.

«Убийца стоял рядом, – отметил про себя сыщик. – Скорее всего, подошёл сзади или сбоку, пока Рыльский дремал или был в забытьи. Взял кинжал со стола – вон, щепки вокруг дырки в столешнице ещё свежие, – и ударил. Рыльский даже не успел поднять руку для защиты».

Воронов внимательно осмотрел одежду убитого. Безупречный фрак, накрахмаленная сорочка, теперь испорченная пятном крови. И тут его взгляд зацепился за деталь, которую легко было пропустить в полумраке.

Левый борт фрака, тот самый, где находился внутренний карман, был слегка оттопырен. Шелковая подкладка была неестественно натянута и смята, словно чья-то рука грубо и поспешно шарила там, пытаясь что-то достать. Бутоньерка с белой гвоздикой была надломлена, лепестки осыпались на колени мертвеца.

Это было не просто убийство страсти. Это был обыск.

Сыщик перевёл взгляд на стол. Пустая бутылка, опрокинутый бокал, лужа, в которой плавал окурок. И больше ничего.

– Пронин, – не оборачиваясь, позвал он.

Антрепренёр, всё это время стоявший у края сцены и заламывавший руки, вздрогнул.

– Я здесь, Родион Ильич.

– Когда он читал стихи, у него в руках был листок? Рукопись?

– Был… кажется, был. Он достал его из кармана.

– А потом?

– Потом он положил его на стол. Я точно видел. Он ещё накрыл его ладонью, когда пил. Словно боялся, что улетит.

Воронов указал на пустую столешницу.

– Тогда где он?

Пронин вытаращил глаза. Листка не было. Ни на столе, ни на полу под ногами трупа. Воронов быстро, но тщательно проверил остальные карманы убитого. Кошелёк с мелочью, золотые часы на цепочке (они всё ещё тикали, отсчитывая время, которое для их хозяина уже кончилось), портсигар.

Деньги не тронули. Часы не взяли.

– Кто-то забрал рукопись, – констатировал Воронов, поднимаясь. – Убийца унёс не только жизнь, но и последнее творение. Или что-то, что было спрятано в этом тексте.

Внезапно снаружи, с улицы, донёсся нарастающий шум, свистки и топот множества ног. А затем в железную дверь забарабанили так, что с низких сводов посыпалась штукатурка.

– Полиция! Открывайте! Именем закона!

Швейцар вопросительно посмотрел на Воронова. Тот выпрямился, отряхнул колени и кивнул.

– Впускай, любезный. Антракт окончен.

Дверь распахнулась, впуская внутрь клуб морозного пара и отряд городовых во главе с приставом 1-го участка Спасской части. Пристав Шульгин был человеком крупным, громогласным и начисто лишённым воображения. Он вошёл в «Бродячую собаку» как хозяин, с нескрываемой брезгливостью озирая расписанные стены и притихшую публику.

– Что здесь происходит? – рявкнул он, его усы топорщились от мороза и важности. – Почему заперто? Поступил сигнал о поножовщине!

Его взгляд упал на сцену, на тело во фраке с кинжалом в груди.

– Матерь Божья… – выдохнул Шульгин, и его тон мгновенно сменился с начальственного на деловитый. – Никому не двигаться! Городовые, оцепить зал! Никого не выпускать без допроса!

Он тяжёлой поступью направился к сцене, но путь ему преградил Воронов.

– Доброй ночи, господин пристав. Или уже доброго утра.

Шульгин остановился, прищурившись. Он знал Воронова. В Петербурге их пути пересекались не раз, и эти встречи редко доставляли приставу удовольствие. Воронов был для него «штатской костью в горле» – слишком умный, слишком независимый и, что хуже всего, часто оказывавшийся прав.

– Воронов? – проворчал Шульгин. – Вы-то тут откуда взялись? Опять трупы нюхаете раньше служебной собаки?

– Отдыхаю, – спокойно ответил сыщик, опираясь на трость. – Пью кофе. Стал невольным свидетелем происшествия. Тело не трогали, только осмотрели. Смерть мгновенная, удар в сердце. Орудие преступления на месте. И, смею заметить, пропала рукопись, которую читал покойный.

– Рукопись? – фыркнул пристав, поднимаясь на сцену. Он грубо отодвинул Пронина и склонился над Рыльским. – Кому нужны бумажки? Тут душегубство. Кто такой?

– Иннокентий Рыльский. Поэт, – пискнул Пронин.

– Поэт… – хмыкнул Шульгин. – Дописался, значит.

Он обернулся к залу, где жались друг к другу перепуганные артисты.

– Ну и кто из вас, господа скоморохи, его пришил? Добровольцы есть? Или всех в участок везти?

ал ответил гробовым молчанием. Лишь Лили Соколова громко всхлипнула.

– Понятно, – кивнул пристав. – Значит, будем оформлять всех. А заведение ваше, господин… как вас там…

– Пронин, – подсказал антрепренёр, бледный как полотно.

– Господин Пронин. Заведение ваше опечатываем. До выяснения обстоятельств. А то и навсегда. Развели тут, понимаешь, вертеп. Пьют, режут друг друга… Не кабаре, а бойня.

Пронин пошатнулся, словно его ударили. Закрытие «Собаки» означало для него не просто убытки. Это был крах всей жизни. Он бросил умоляющий взгляд на Воронова.

Сыщик едва заметно кивнул. Пора было вступать в игру официально.

– Позвольте, господин пристав, – Воронов сделал шаг вперёд, загораживая собой несчастного владельца. – Закрытие заведения – мера крайняя. Убийство произошло на глазах у десятков свидетелей, включая меня. Круг подозреваемых ограничен теми, кто находится в этом зале. Если вы сейчас закроете «Собаку» и увезёте всех скопом в участок, вы лишь создадите панику и дадите настоящему преступнику шанс затеряться в толпе.

– Вы мне указывать будете, Воронов? – побагровел Шульгин. – Вы здесь никто. Частное лицо. Свидетель. Вот и стойте в сторонке, пишите показания.

– Я здесь не просто свидетель, – твёрдо произнёс Воронов, доставая из кармана визитную карточку. – Я официально нанят господином Прониным для проведения независимого расследования в интересах защиты репутации его заведения. И я уже начал работать.

Шульгин взял карточку, повертел её в толстых пальцах и с усмешкой посмотрел на Пронина.

– Это правда? Вы наняли этого… сыщика?

– Да! – выпалил Пронин с горячностью утопающего, хватающегося за соломинку. – Да, нанял! Господин Воронов представляет мои интересы! И я прошу… я требую, чтобы ему позволили присутствовать при всех следственных действиях!

Пристав сплюнул на пол, прямо на паркет.

– Требует он… Ладно. Чёрт с вами. Пусть присутствует. Меньше мне писанины. Но предупреждаю, Воронов: будете путаться под ногами – вышвырну вместе с вашим мандатом. И «Собаку» вашу всё равно прикрою, пока убийцу не найду.

– Справедливо, – кивнул Воронов. – Но убийцу мы найдём. Он здесь.

В этот момент в зал вошёл полицейский врач, маленький человечек с саквояжем, пахнущий карболкой. Начиналась рутина: протоколы, осмотр тела, опись вещей. Магия ночи рассеивалась, уступая место серой реальности полицейского расследования.

Воронов отошёл в тень, к стене, расписанной яркими цветами. Он наблюдал.

Он видел, как Лев Гурский, который ещё пять минут назад выглядел испуганным, теперь сидел с видом мрачного торжества, словно смерть соперника принесла ему физическое облегчение.

Видел, как Лили Соколова, перестав рыдать, нервно тёрла запястье левой руки, словно пытаясь стереть с него невидимое пятно. И рукав её платья скрывал что-то, что, как показалось Воронову, было похоже на свежий порез.

Видел, как опустел стул в углу, где сидела княгиня Трубецкая. Она исчезла. Исчезла до прихода полиции, воспользовавшись суматохой. Или у неё был свой выход?

«Княгини нет, – отметил Воронов. – Это первое звено. Рукописи нет – второе. Кинжал свой, "родной", но кто-то обыскал тело – третье».

Шульгин что-то громко командовал городовым, врач гремел инструментами, Пронин давал показания, глотая слёзы. А Воронов стоял неподвижно, как охотник в засаде. Антракт закончился. Началось второе действие, и в нём ему предстояло сыграть главную роль.

Он подошёл к Пронину, которого на секунду оставил пристав.

– Борис, – тихо сказал он. – Мне нужен список всех, кто был здесь сегодня. И адреса. Особенно тех, кто успел уйти до приезда полиции.

– Княгиня… – прошептал Пронин, поняв его с полуслова. – Она ушла через служебный ход. У неё свой ключ.

– Ключ? – Воронов поднял бровь. – Любопытно. Очень любопытно.

– Родион Ильич, – Пронин схватил его за руку. Рука антрепренёра была влажной и холодной. – Спасите нас.

– Я постараюсь, – ответил Воронов. – Но, боюсь, эта ночь – только начало.

Он повернулся к выходу. Ему нужно было выбраться отсюда, пока Шульгин не передумал и не запер его вместе с остальными. Ему нужно было подумать. В тишине, а не в этом балагане смерти.

На улице занимался серый, промозглый рассвет. Петербург просыпался, ещё не зная, что один из его самых скандальных голосов замолчал навсегда.