Читать книгу Семь осколков Ведогора: Надежда - - Страница 3

Светозар, мужчина средних лет с орлиным носом, на котором кожа была натянута так, что, казалось, вот-вот проступит кость. Он медленно шагал по своему кабинету, и каждый шаг отдавался ноющей болью в его опухших коленях и тяжестью в паху. Ему казалось, что к яйцам была прицеплена гиря, тянущая его вниз.

Отрезвляющая боль, его неразлучная спутница сквозь все эти долгие века, помогала ему думать. Светозар мысленно провел пальцем по знакомому, ненавистному маршруту: вспухшие, извитые вены на мошонке, будто гнездо холодных червей.

Двустороннее варикоцеле терминальной стадии. Диагноз, который он впервые услышал при царе. Он ложился под нож лучших хирургов – в Вене, Париже, тайных клиниках Братства. Помогало на год, на пять. Потом – снова. Теперь врачи лишь разводили руками. Сосуды как старые трубы, ваша светлость. Можно перевязать, но давление найдет новый путь. Сколько ни перешнуровывай – содержимое все одно. Бесплодное. Больное.

Он рухнул в кресло, закинув больную ногу на здоровую. Его улыбка, больше напоминавшая оскал, скривила его лицо. По венам разнеслась не столь приятная, сколь горькая, облегчающая волна – короткая передышка в ежедневной войне с телом. И в этот миг, из щели памяти выползло воспоминание. Его пальцы в перчатках сами собой сжали обгоревшую ложку на столе. Свету больше – тьме под ногами крепче. Ублюдок. Ты знал. Знал все изначально…

– К вам Зандер. Говорит, у вас с ним встреча, но в календаре ее нет. Впустить? – спросил бархатный женский голос, легонько постучав по двери.

– Все в порядке, Жаночка, впусти, – ответил Светозар, пряча ложку в кармане.

Двери раскрылись, Зандер вошел, счищая с плаща уличную грязь. Следы его сапог остались на персидском ковре, будто кровь на снегу. Здоровый боров, с вьющимися рыжими волосами, развалился в кресле, закинув ноги в потрепанных сапогах на стол.

– Говорят, у вас для меня деликатная работенка. И кошелёк толстый. Любопытно.

Светозар молча смотрел на грязные подошвы, оставляющие следы на полированном дереве. Гневные морщины глубоко проступили на его лице.

– Ноги со стола долой! Пока я не велел отрубить их и выбросить вместе с этими треклятыми сапогами.

– Ох, извините, – маг медленно убрал ноги, но ухмылка не сходила с его лица. – Ну? О какой работе речь?

– О той, за провал которой я лично вырву тебе язык через задницу. Но за успех… ты станешь очень богатым человеком, – Светозар постучал костяшками пальцев по столу, задумчиво вглядываясь в лицо борова. И это ученик Гириманов? Красный отрок кафедры? На мудреца не тянет. Скорее на деревенщину неотёсанную. Но Гириман в своём предсмертном бреду бормотал именно это имя – Зандер… единственный, кто понял…. И больше никого. Все остальные светила алхимии, все маги-физиологи лишь пожимали плечами, глядя на его анализы. Этот пьяный боров был последней соломинкой – отвратительной, но последней.

– Меня заинтересовала дипломная работа, ты утверждал, сие изобретение способно жизнь создать, даже ребенка… Уверен, что сработает оно?

– Разумеется, мои расчеты верны, – маг начал увлеченно рассказывать про материи и алхимию, объясняя все детали. Губы собеседника оживленно двигались.

Светозар кивал, глядя куда-то мимо его уха, и думал о том, как пахнет жасмин в царской ложе. Пахнет жасмином и старыми деньгами. Маг переменился. Его ухмылка сползла с лица, как маска. Грубые черты заострились, в мутных глазах вспыхнул холодный, безжалостный интеллект. Его голос потерял хриплый тембр пьяницы, став ровным, почти академическим. Это был уже не боров, а доктор Зандер – фанатик науки, для которого мир делился на интересные уравнения и алхимические составляющие. Он наконец закончил и уставился на него, ожидая реакции. Светозар медленно моргнул. Черт, о чем он, собственно, вещал? Зандер кашлянул.

– До сих пор у меня не хватало ресурсов проверить теорию на практике, однако при должном финансировании…

– Ресурсы не проблема, – махнул рукой Светозар. – Возьметесь?

– Ну не знаю, – пытался скрыть радость маг, однако у него это плохо получалось, – зависит от награды. Сколько вы заплатите?

– Тысяча золотых.

– Безусловно. Да за эти деньги можно купить душу архимага.

– Сколько по времени это займет?

– Трудно сказать, может пару месяцев или месяц. Много времени уйдет на обустраивание лаборатории и настройку оборудования.

– Люди мои вам помогут с этим.

Светозар достал тяжелый мешочек и бросил его на стол рядом с магом. Зандер развязал мешочек. Золотые монеты, тяжелые и тусклые, блеснули в свете ламп. Пальцы его задрожали. Он судорожно сглотнул, и по его лицу пробежала судорога – нечто среднее между улыбкой и гримасой боли. Он никогда не видел столько денег. Он их чувствовал – тяжесть в руке, запах металла, власть.

– Сие задаток, двести золотых. Не пытайтесь связаться со мной, я сам вас найду, когда время приспеет. – Светозар встал и, проходя мимо, положил руку в перчатке на плечо мага. Тот замер. – И, Зандер? Постарайтесь, чтобы мне не пришлось вас искать из-за вашей глупости. Меня это раздражает.

***

Елена поправила бретельку своего роскошного платья и уткнулась в либретто. Чувствуя себя неуютно, она ерзала на кресле.

– Всё ладно? Платье это тебе по сердцу? – некрепко сжал ее руку Светозар, скрипнув кожаной перчаткой. Под кожей он чувствовал, как давно немытые пальцы просятся наружу, чтобы коснуться ее по-настоящему. Он сглотнул ком ревности – к самому себе, к своему проклятию. Тень от ее ресниц на щеке сложилась в подобие тернового венца. Моргнул – и все исчезло.

– Да, оно идеально, еще никогда не носила таких… Спасибо. Просто я давно не была в театре, а сейчас мы в царской ложе. Все так смотрят на нас, столько внимания, – сказала она, окидывая взглядом зал, на них постоянно косились люди, высматривая, что же за две важные птицы сняли целую царскую ложу.

Когда их взгляды встречались со взглядом Светозара, люди тут же отводили глаза, будто видели собственное отражение в лезвии гильотины.

– К этому быстро привыкаешь, – сказал Светозар, глядя на ее профиль. Он знал каждую ее родинку. Вспомнил, как три года назад, в один из тех приступов чёрной меланхолии, когда вечность давила на рёбра, он, как призрак, зашёл на открытую лекцию по фламандской живописи. Не за знаниями – их у него было куда больше, чем у лектора. Он искал глотка этой шумной, живой человеческой жизни. И увидел её. Студентку, которая яростно спорила с профессором о персиках Рубенса. Это был тот самый огонь, который веками ускользал от него. План родился мгновенно и цинично: представиться меценатом из её попечительского фонда, подселиться к этому теплу, наблюдать, как горит этот костёр, не обжигаясь. Он не планировал влюбляться, только использовать её как лекарство от скуки. Но лекарство оказалось сильнее пациента.

Многие зрители откашливались и прочищали горло, как будто готовились запеть арию, его это всегда раздражало. Эти звуки напоминали ему предсмертные хрипы.

– Кстати, а почему ты решил привести меня именно на эту оперу?

– «Демон» очень близок моему сердцу, он особенный, я часто прихожу на него. Хотелось разделить это мгновение с тобой.

Свет приглушили, оставив повсюду мрак. Мучительная боль кольнула его внизу, он хотел схватиться за пах, искоса глянул на Елену, ему удалось пересилить желание, со всей силы потирая лодыжку, это слегка помогало.

На сцене было оживление, шторы слегка подергивались. Дирижёр махнул рукой и заиграл оркестр. Сила музыки нарастала и вот финальная ария Демона, она была любимой у Светозара. Он впивался пальцами в подлокотники кресла, чувствуя, как под маской спокойствия его лицо искажает гримаса ужаса.

«Я тот, которому внимала,

Ты в полуночной тишине…», – голос певца: теплый и бархатный плыл под сводами театра.

«Я тот, кого никто не любит,

И все живущее клянет…

Тебе принес я в умиленье

Молитву чистую любви,

Земное первое мученье

И слезы первые мои,

Земное первое мученье

И слезы, слезы первые мои!»

Демон убивает Тамару поцелуем. Опера закончилась и зал разразился овациями. Яркие лучи света снова возвращались, освещая все вокруг. Елена посмотрела на Светозара, у него были влажные глаза. Поймав ее взгляд, он протер лицо рукой и улыбнулся.

– Великая опера, гениальная работа. Ах так мог выразить только он, мне его не хватает, – сказал Светозар.

– Кого? Рубинштейна? Так говоришь, будто знал его.

– Ну что ты, – усмехнулся Светозар, вспоминая с теплотой встречи в кабаке с Антоном. – Кстати, что думаешь о этой опере?

– Музыка красивая, но опера это не мое. В кино хоть попкорн есть, а здесь только эти… высокие чувства, – Елена засмеялась, и этот звук, живой и глупый, разбил заклинание оперы вдребезги. Светозар почувствовал, как внутри него что-то обрывается. Весь этот вековой груз тоски, вся мощь искусства, сконцентрированная в музыке Рубинштейна – и в ответ жвачный хруст воображаемого попкорна. Он хотел разделить с ней бездну, а она попросила арахис в карамели. Этот контраст был настолько чудовищным, что ему стало почти смешно.

– Твой демон так печален… Надеюсь, у тебя нет привычки целовать девушек до смерти?

– Только в метафорическом смысле.

– Кстати, куда мы теперь? Может к тебе домой? – спросила Елена, играя пальцами со своими каштановыми волосами.

– Ладно, – сказал Светозар, и в этом слове было столько обреченности, что ее хватило бы на всех демонов в зале. Он произнес это не ей, а своему проклятию, в последний раз бросая ему вызов, в котором был заранее обречен на поражение.

***

Тусклый свет горел в подсвечнике на тумбочке рядом с кроватью. За окном – шум буйной реки, спадающей глубоко вниз на скалы.

Елена лежала обнаженной, и по ее коже бежали мурашки от ожидания. Ее пальцы нервно теребили край простыни.

– Ну где ты там?

– Скоро буду, – ответил Светозар из другой комнаты.

Опять я в нем. Он с отвращением глядел на себя в зеркале. Вторая кожа, сшитая из кишок демона, намертво прилипла к его телу. Лицо на серебряной маске улыбалось, но теперь ему казалось, что это не улыбка, а застывшая гримаса утопленника. Его тошнило от сладковатого запаха консервированной плоти и старого пота. Проклятый костюм, удивительное чудо алхимии и магии давал на время возможность прикасаться к другим.

Правой рукой Светозар ощущал тепло, мягкость тела Елены. Она лежала в его объятиях. Он мог к ней прикасаться, нежно гладил девушку по голове. Приятное спокойствие, тишина которую не хочется нарушать, – подумал Светозар.

– Эх, – глубоко вздохнула Елена, приподнявшись на локтях.

– Чего?

– Я не вижу твоего лица, хочу дотронуться до тебя, – прошептала она ласково.

– Нельзя, – выдохнул Светозар, в голосе его не было ни злобы, ни приказа. Голос полный такого неподдельного ужаса, что у нее застыла улыбка.

– Но почему? Я же хочу, – глаза ее сияли любовью, надеждой и безумием. – Я ничего не боюсь и люблю тебя.

– Потому что я умру, – солгал он, смотря ей в глаза. Лучше любая ложь, чем эта правда.

– Ладно, – легла она вновь. Он заметил, как губы её дрогнули и этот блеск в глазах… Тот же самый, когда она спорила с профессорами. Любопытство, решимость. Проклятое, ненасытное любопытство, сильнее страха. Она не поверила в его смерть. Она решила, что это метафора, игра, ещё одна стена, которую нужно снести.

Если он так этого боится – значит, там и есть настоящий он. И эта мысль была слаще, чем любая осторожность. Он обнимал и гладил её, хотел, чтобы время остановилось, но уже знал – оно не остановится. Оно катится к обрыву.

Раздался тихий щелчок заклепок на маске, Елена сняла ее и отложила в сторону, обнажив лицо мужчины с шелковыми черными волосами и едва пробивающейся сединой. Его лицо казалось еще красивее, когда он спал. Она провела рукой по его щетинистой щеке, и Светозар вскочил.

Девушка улыбалась и продолжала гладить его лицо своей нежной рукой. Радостная, она наслаждалась вкусом победы и обняла, прильнув к нему.

Светозар замер. Ужас, знакомый и леденящий, схватил его за горло. Он понял это не умом – телом. Как будто из самой глубины его существа хлынула ледяная пустота, сокрушительный вес его бессмертного проклятия, и теперь она переливалась через край, касаясь ее.

Вдруг она отпрянула, глаза ее стали смотреть куда-то вдаль.

– Я… вижу… – ее голос стал эхом в пустой пещере. – Так много… звезд…

Ее взгляд уплыл за пределы комнаты, став стеклянным и бездонным. Светозар видел, как свет в ее глазах гас, замещаясь нарастающим ужасом и пустотой.

– Нет, – простонал он, хватая ее за плечи. – Закрой глаза, не смотри!

Но она уже не слышала его. Ее тело напряглось, будто от удара током. Хриплый, надрывный звук вырвался из ее горла. Она извергала обрывки чужих мыслей, языков, времен, сломанные осколки сознаний, которые он нес в себе. Ее простая, хрупкая душа была мгновенно растворена, стерта чудовищной громадой его тоски.

Она затряслась в его руках мелкой, беспомощной дрожью, как последний осенний лист на ветру.

– Прости! – рыдал он, прижимая к себе. – Прости, прости, прости! – он чувствовал, как жизнь под его пальцами рассыпается в ничто, превращаясь в ледяной пепел.

Дрожь прекратилась. Она обмякла, став невероятно легкой. На ее лице застыло выражение невыразимого ужаса, смешанного с абсолютной пустотой. Ее глаза, еще секунду назад сиявшие любовью, смотрели сквозь него в какую-то непостижимую бездну.

Светозар сидел, окаменев. Тишина в комнате стала густой и звонкой. Он медленно, почти механически потянулся, чтобы коснуться ее губ тем самым роковым поцелуем. Но его губы встретили лишь холод кожи, уже теряющей остатки тепла. Ничего больше. Ни жизни, ни любви, ни прощения – только всепоглощающая пустота, которую он сам и породил.