Читать книгу Венский нуар: призраки прошлого - - Страница 4

Я стояла за односторонним зеркалом, наблюдая за допросом. Воздух в комнате был тяжёлым, напряжение буквально ощущалось кожей, дрожа от предчувствия взрыва. Каждый звук – щелчок ручки, скрип стула, шорох бумаги – отзывался в висках.

Катерина сидела – королева пауков в центре своей сети, – и наслаждалась каждым движением попавшей в ловушку мухи – Максимилиана. Пальцы, украшенные кольцами с чёрными камнями, барабанили по столу ритм, похожий на капли крови.

Один его надменный вид раздражал – слишком прямолинейный, честный для её извращённых игр, где правила писались болью и садизмом.

– Скажите, госпожа Рейнст, – он сжал губы, пальцы едва заметно дрожали. Поочерёдно подвинул к ней фотографии убитых девушек – портреты боли. – Вы знаете их?

Она окинула снимки взглядом, словно рассматривала произведения искусства в галерее ужасов. Каждое фото задержало внимание на секунду дольше, чем следовало бы невинному человеку. Губы изогнулись в улыбке, способной вскрыть артерию одним движением.

– Нет, – голос звучал как мышьяк в вине. Она изобразила притворное отвращение: поднесла руку к горлу в театральном жесте – актриса, играющая ангела перед занавесом, за которым прячется бойня. – Впервые вижу такую… мерзость.

– «Лжёшь» – мысль пронзила меня, как раскалённый штык.

Алые губы Катерины изогнулись в ехидной усмешке, глаза метали искры торжествующего превосходства – хищница, которая знает, что охотник безоружен, а капкан – дешёвая подделка.

Её слова звучали фальшиво. Открыто бросая вызов, она знала – у полиции нет реальных доказательств, способных её уличить. Только подозрения, которые в суде стоят меньше, чем дым от сигареты.

– По нашим сведениям, – Максимилиан сжал челюсти, чувствуя, как злость поднимается в горле, – они часто посещали ваш клуб.

– И что? – она демонстративно закинула ногу на ногу, движение плавное, гипнотическое – змея, выжидающая подходящий момент, чтобы впиться клыками в горло. – Алмаз пользуется завидной популярностью, – гордо подняла голову, свет лампы превратил её лицо в маску из золота и теней. Скулы заострились. – Каждую ночь наши залы переполнены… голодными душами.

Последние слова прозвучали с особым сарказмом. Максимилиан почувствовал, как по спине пробегает холодок. Всё было против него – игра в шахматы с дьяволом, и каждый ход – новая ловушка.

Один слабый аргумент, за ним второй, третий – пустая трата времени. Обвинить Катерину было не в чем – она скользила между законом, как ртуть между пальцами.

Алмаз был популярен. Каждую ночь его посещали десятки людей – агнцы, идущие на бойню с улыбками на накрашенных губах. К охране тоже не было претензий – Демиан и его парни пристально следили за порядком, маскируя волчью стаю под овечьими шкурами из дорогих костюмов.

Но у Максимилиана был козырь в рукаве – последняя карта в проигрышной игре, где ставка – справедливость.

– А что скажете на… это? – он подвинул результаты лабораторных анализов, бумага шуршала, как крылья летучей мыши в склепе. – Алый дурман. У последней опознанной жертвы он был в крови.

Впервые за весь допрос в глазах Катерины мелькнуло что-то похожее на настороженность. Едва заметное, как рябь на поверхности тёмного озера, под которым прячутся утопленники.

Алый дурман – синтетический наркотик – дарил ангельские видения и обрекал на адские муки. Появился на улицах внезапно, как чума. Дорогой. Желанный. Но всего пара приёмов – и душа растворялась в агонии, оставляя лишь пустую оболочку, которая дышала по привычке.

– Наркотики? – она театрально всплеснула руками, но пальцы едва заметно напряглись – единственная трещина в маске. Воздух задрожал от притворного возмущения. – Боже мой, детектив, вы действительно думаете, что мой клуб… – склонила голову, тень упала на лицо, скрывая глаза. – Я веду честный бизнес.

Максимилиан сжал кулаки под столом. Каждая улыбка Катерины была пощёчиной, взгляд – ударом хлыста по оголённым нервам. Злость клокотала внутри. Но он должен был держать себя в руках – хищник в клетке, которого дразнят через прутья.

Но времени было мало. Без прямых доказательств её придётся отпустить через 24 часа. И она это знала. Улыбка на её губах говорила яснее слов: «Вы проиграете, детектив. Как и все до вас».

✼✼✼

Провал. Два часа в этом танце с дьяволом, и ничего. Лишь субъективные домыслы и горечь поражения на языке.

– Вы и ваши люди… свободны, – Максимилиан был вынужден отступить, как армия, проигравшая битву. Слова звучали приговором самому себе.

– Вот как? – Катерина медленно поднялась, движения грациозные, как у большой кошки. Обвела комнату взглядом, словно оценивая поле битвы после безоговорочной победы. – А я думала… – одарила его взглядом, полным презрения, – мы с вами ещё поиграем в эту восхитительную… игру.

Своей «игрой» она намеренно злила его, испытывала на прочность – психологическая пытка, растянутая во времени, как агония на дыбе. Но поделать нечего: без веских оснований его руки связаны невидимыми цепями, которые крепче стальных кандалов.

Катерина вышла в коридор, неоновые лампы мерцали с частотой больного сердца. Заметила меня возле наблюдательной комнаты. Лицо озарилось игривой улыбкой – садист, обнаруживший любимую игрушку в коробке с остальными сломанными куклами. Вопреки опасениям, допрос только поднял ей настроение.

Наши взгляды встретились. В её глазах плескалось торжество – она знала, что я смотрела. Знала, что я видела её победу. И это доставляло ей удовольствие.

Следом за ней вышел Максимилиан: лицо красное от ярости, как маска гнева в японском театре, кулаки сжаты – снаряд, ищущий новую цель для взрыва. Став свидетелем нашего молчаливого обмена взглядами, он пришёл в бешенство.

– Она что надо… – подойдя, встал по правую руку. – Теперь понятно, что заставило одного из… – ехидно усмехнулся, но звук походил на рычание зверя, – лучших детективов променять честь, – голос упал до едва слышного шёпота, пропитанного ядом. – Эта шлю…

Я молниеносно схватила его за воротник рубашки, прервав поток грязи. Ткань затрещала под пальцами. Сдавила шею. Рывок. Прижала к стене. Дыхание стало прерывистым. Запах его страха смешался с терпким одеколоном.

– Повтори… – прошипела сквозь зубы, чувствуя, как клыки удлиняются, прорезая дёсны.

Он тщетно старался выпутаться. Хрипел, извивался – муха в паутине, которая не понимает: чем больше бьётся, тем сильнее запутывается в липких нитях. Глаза расширились – увидел то, что скрывалось за человеческой маской.

Стена леденила его спину – холодный бетон стал молчаливым свидетелем медленной агонии. Он судорожно хватал ртом воздух. Каждый вдох – борьба. Его пальцы впивались в мои руки, ногти царапали кожу, оставляя красные полосы – последние росчерки отчаяния.

Упрямый, наглый, он совершил роковую ошибку: развязал язык, забыв, что слова имеют цену, а некоторые стоят жизни.

Поздний час и слепая зона камер сыграли на руку, словно судьба сама протягивала окровавленную ладонь. Коридор был пуст – ночная смена ушла на обход нижних этажей. Ни детективов, ни патрульных. Только флуоресцентные лампы гудели над головой, как умирающие осы, отбрасывая мертвенно-белый свет на серые стены – операционная, где вскрывают трупы и ищут причины смерти, которые всегда одинаковы: человеческая глупость.

Перед взором мелькали обрывки: инцидент в клубе, жалкие оскорбления и попытки задеть Катерину… Каждое слово эхом отдавалось в голове, подливая масло в огонь ярости. Память – жестокая любовница, которая никогда не забывает обид.

Жизнь Максимилиана висела на тонком волоске – как паутина под дождём, готовая порваться от малейшего прикосновения ветра. Я чувствовала, как адреналин пульсирует в висках горячими волнами, пальцы сильнее сжались. Ни законов, ни моральных границ.

Он терял сознание, перестал сопротивляться – марионетка, у которой обрезали нити. Удары сердца стали тише – затихающие отголоски похоронного марша, который играют на заброшенных кладбищах.

– «Он заслуживает этого!» – шептал внутренний голос, тёмный и соблазнительный, как сирена, зовущая моряков на острые скалы. Но другой, тихий и настойчивый, напоминал с упрямством священника на исповеди. – «Ты обещала себе не переходить черту. Ещё одна смерть – и станешь тем же монстром, которого преследуешь».

Хотелось довести дело до конца, оборвать тонкую и хрупкую нить, что связывала его с жизнью – одним движением, как садовник срезает увядший цветок. Но убийство в департаменте полиции не останется незамеченным.

Рука неохотно разжалась. Он неуклюже сполз на пол, как сломанная кукла, закашлялся. Жадно глотал ртом воздух. Я опустилась на корточки, присела напротив – движение хищника, который изучает раненую добычу – протянула руку. Коснулась его подбородка, повернула лицо на себя. Кожа была мокрой от пота, липкой от страха.

– Хочешь… продолжим? – поймала его взгляд, губы растянулись в хищном оскале. – Я очень хочу, – медленно нырнула в карман, достала десятицентовую монету, показала ему. Металл поблёскивал в свете ламп, как маленькое солнце. – Орёл – и испытаешь такую боль, которую в самых страшных кошмарах не сможешь вообразить.

Лёгкое движение – и монета полетела вверх. Время, казалось, замедлилось, каждая секунда растягивалась в вечность. Поймав её, зажала в кулак – жест фокусника, который знает, как обмануть доверчивого зрителя.

Максимилиан, охваченный дрожью, неотрывно смотрел на руку – его дыхание вновь стало прерывистым, хриплым. Зрачки расширились. Губы беззвучно шевелились – может, молитва? Или проклятие?

Он боялся. Но понимал: бежать некуда. Медленно потянулся к пистолету – опрометчиво, глупо, отчаянно, – последняя попытка переломить ход игры, которая была проиграна с самого начала.

Я резко схватила его за руку, угрожающе смерила взглядом – в нём плясали огоньки, которые обещали агонию.

– Дёрнешься, – сжала запястье, наблюдая, как он морщится от боли, – и убью тебя на месте, – рывок. Импульсивно притянула вплотную. Он почувствовал запах моих духов, смешанный с металлическим привкусом опасности. Раскрыла ладонь театральным жестом.

Интуиция не подвела опытного детектива. Увидев орла, он широко открыл глаза, на миг забыв, как дышать – лёгкие словно окаменели. В ужасе открыв рот, хотел позвать на помощь, но я вежливо намекнула: «Это очень плохая идея».

– Тише, детектив… Кёниг, – произнесла шёпотом, поднося палец к губам в жесте, который мог показаться игривым, если бы не контекст. Голос звучал чужим, как эхо из подземного мира, где правят другие законы. – Привлечете внимание – и жертв станет… больше, – пауза. – А вы ведь, – слегка наклонила голову, ехидно улыбнулась, – не хотите подвергать опасности коллег? – резко отпустила его, он упал назад, ударившись затылком о стену. Звук был глухим, окончательным. – Ещё раз посмеешь оскорбить её или меня – распрощаешься не только с карьерой.

Последние слова прозвучали как приговор, который нельзя обжаловать. Флуоресцентные лампы продолжали гудеть над головой, равнодушные к человеческим драмам, разыгрывающимся под их холодным светом. Максимилиан понял: игра окончена, и он проиграл не только партию, но и право на ошибку.

А за всем этим, словно тень искусителя, наблюдала Катерина – самовлюблённая эгоистка, хладнокровный монстр в обличье ангела. Она манипулировала людьми, использовала, как шахматные фигуры на доске. Убивала, наслаждаясь агонией, словно изысканным вином многолетней выдержки.

Но я не могла ничего сделать… Не могла, потому что она – мой мастер – та, что надменно и жестоко лишила выбора, отняла всё, что было дорого. И за это ненавижу её всем, что осталось от моей человечности.

Но… узы крови сильнее ненависти. И это было проклятие, от которого невозможно сбежать. Даже если захотеть.

✼✼✼

В коридорах эхом отдавались чужие шаги – звуки нормальной жизни, от которой я отдалялась с каждым днём, как корабль от берега в шторм. Артур остался с пустыми руками, был вынужден отпустить Демиана и всех арестованных в запретном зале – марионетки вернулись к своему кукловоду.

Он оперся в проёме дальней допросной, недовольный взгляд сверлил спины Катерины и её подчинённых – тени, скользящие по стенам, словно предвестники беды, которая уже постучала в дверь.

Я не хотела возвращаться к обсуждению вечера, пыталась пройти мимо, как призрак, который боится собственного отражения. Но…

– Нападение на заместителя шефа департамента, и при исполнении… – он медленно перевёл взгляд, голос дрожал от гнева и разочарования, срываясь на хрип. Флуоресцентные лампы отбрасывали на его лицо жёсткие тени, превращая знакомые черты в маску. Казалось, он видел перед собой не напарника, а чужого человека, готового растоптать всё, что считал священным. – Это уголовное преступление, Эл.

– Преступление? – фыркнула я, едва сдерживая саркастическую усмешку. – Ну, раз ты всё видел, то, наверное, уже вызвал… подкрепление? Или обойдёмся очередными пустыми нотациями?

– Пустыми… нотациями? – повторил он с досадой в голосе, каждое слово падало, как капли кислоты на раскалённый металл. Шаг ближе. Плечи напряглись под тканью рубашки. – Я не узнаю своего напарника. Откуда в тебе такой… эгоизм?

Я проигнорировала настойчивость, шаг в сторону – танец уклонения, который знала наизусть. Попыталась уйти. Но он преградил путь, превратившись в стену из плоти и боли – барьер, который не даёт сбежать от правды, какой бы горькой она ни была.

Тишина повисла как Дамоклов меч. Он терпеливо ждал ответа. Но какое оправдание было подходящим для монстра в человеческом обличье? Что мог сказать детектив, чья «правильность» слишком часто ставилась под сомнение? Как объяснить ему, что я не лучше тех, от кого он клялся защищать родной город? Что каждую ночь борюсь с желанием уничтожить всё вокруг, превратить мир в пепел?

Я поддалась гневу, в очередной раз перешла допустимую черту: угрожала полицейскому в департаменте юстиции. При всей своей терпеливости, Аларик такого не простит… Карьера висит на волоске, как и всё остальное в моей жизни – иллюзия нормальности, которая рассыпается от одного неверного движения.

– Что ты хочешь услышать? – голос прозвучал тише, чем планировала, слова растворились в воздухе, как дым от потушенной свечи.

– Правду. Что связывает тебя с Алмазом?

Артур неожиданно перевёл ракурс с Максимилиана на Катерину – хотел знать, почему ради той, кто возможно причастна к смерти невинной девушки, я готова зайти так далеко. В его глазах читался страх – не за себя, а за меня. Что его напарник окончательно потерян в лабиринте собственных демонов.

Я считала это лишним – слишком тёмный секрет, слишком много крови для такого чистого и наивного идеалиста.

– Правда тебя не устроит. Ты попусту тратишь время.

Но уклончивый тон подлил масло в огонь, который уже пожирал остатки доверия между нами. Артур не собирался игнорировать происходящее. Эмоции захлестывали – взгляд наполнился разочарованием, смешанным с чем-то большим: болью предательства, которая режет острее ножа. Демонстративно положил руку на пистолет.

Время замерло. Мир сузился до одной детали – его ладони на кобуре. Я напряглась. Сердце колотилось о рёбра.

– «Он не посмеет. Не на меня. Не после всего, через что мы прошли».

Но в его глазах была решимость человека, который готов сделать то, что считает правильным. Даже если это разобьёт ему сердце.

– Артур, – сделала шаг назад, – ты совершаешь ошибку…

– Ошибку? – вспылил он, глаза сузились, голос стал ледяным, каждое слово – удар хлыста по обнажённой коже. – Ты напала на старшего офицера департамента! Ранее я застал тебя в клубе, который, возможно, распространяет опасный наркотик, не говоря об оказании услуг сомнительного толка! И ты говоришь мне про ошибку?!

Я сжала губы. Природное бунтарство и высокомерие приказывали ответить на провокацию. Но разум признавал: гнев справедлив. В его голосе звучала боль человека, который видит, как рушится всё, во что верил, как замок из песка под напором прилива.

Мои поступки запутали его. Как напарники, мы хорошо ладили, быстро раскрывали сложные дела, обеспечили многим пожизненный билет в места с решётками на окнах. Но теперь тот, кому он доверял, без колебаний нарушал всё, что так старался защитить.

– Ты думаешь, я слепой? – его голос дрожал от обиды и бессилия, каждое слово было пропитано горечью. – Ты нарушаешь закон, Эл. С каждым днём всё дальше отдаляешься от меня, от всего, что поклялась защищать! И я… – запнулся, сглотнул комок в горле. – Я не знаю, как тебя вернуть…

В груди кольнула что-то похожее на… сожаление? Он застрял на перепутье – между светом и тьмой, правом и местью. Искренне пытался найти причину, толкнувшую на опрометчивый шаг. Наивно верил: «Это не я, а последствия долгого стресса, связанного с громким делом».

Наивное заблуждение. Оправдания убийству в клубе и нападению на Максимилиана не было – и не могло быть. Я хотела так поступить и поступила. Выбор был мой – и сделала его давно, когда решила, что собственные цели важнее законов.

– Не устраивай пустых сцен, Артур, – холодно ответила, чувствуя, как что-то окончательно замерзает внутри – последние остатки тепла, которое когда-то называлось человечностью. – Меня не нужно возвращать. Я всегда была такой. Просто ты не хотел этого замечать. Намерен обвинить или выдать шефу, – с безразличием в голосе добавила, готовая к последствиям. – Действуй.

– Я не собирался давать этому огласку, – его голос надломился, как сухая ветка под тяжестью снега. – Просто объясни, что происходит. Мы напарники, но… – растерянно отвёл взгляд, опустив голову, тяжело вздохнул, – сейчас не знаю, можно ли тебе доверять…

Происходящее окончательно загнало в тупик, из которого был только один выход: правда. Я чувствовала, как внутри борются две силы: одна – холодная и расчётливая, шептала:

– «Артур никогда не поймёт, кто я на самом деле». – Другая – слабая, но настойчивая – напоминала – «Он единственный, кому могу доверять. Последний шанс. Последняя ниточка, связывающая меня с человечностью. Если порву её – пути назад не будет».

В коридоре повисла тишина. Где-то далеко тикали часы, отсчитывая секунды – последний аккорд симфонии доверия.

– Хорошо – слово вырвалось раньше, чем успела его остановить. Внутри что-то дрогнуло – последняя попытка удержать маску. – Но не здесь. Продолжим разговор утром. У меня дома. Там я всё расскажу.

– «Расскажу… Если найду в себе силы. Если к утру не превращусь окончательно в монстра, который уничтожает всё, что когда-то любил. Если останется хоть что-то от той Ерсель, которой он когда-то доверял.»

Артур кивнул – движение было тяжёлым, будто голова сделана из свинца. В глазах читалась надежда – хрупкая, как первый лёд, но всё ещё живая: «может быть, утром всё будет по-другому? Может быть, солнце растопит холод, который поселился между нами?»

Может быть. Но я знала: некоторые истины убивают не сразу – а разъедают изнутри, превращая человека в пустую оболочку. И то, что скажу ему завтра, может стать той каплей, которая переполнит чашу его веры в справедливость.

✼✼✼

Ночь утонула в тяжёлых размышлениях. Я обхватила подушку, прижалась к ней лицом, но терзающие мысли не отпускали – острые когти вчерашнего вечера впивались в сознание, как заусенцы на совести.

Тиканье часов на стене усиливало гнетущее напряжение, каждый звук бил по нервам. И – внезапно раздался стук – тихий, деликатный, знакомый, как дыхание.

– Госпожа Ерсель, вы проснулись? Можно войти? – в голосе Вальтера звучала давно забытая современным миром вежливость. Он открыл дверь, сделал шаг, ещё. Я почувствовала, как мышцы невольно расслабляются – условный рефлекс, выработанный годами доверия. Подошёл ближе к кровати, окинул меня взглядом, в котором читалась досада, смешанная с нежностью. – Вы не спали всю ночь? – укоризненно покачал головой, морщины у глаз углубились от беспокойства, которое носил, как крест. Голос звучал как смесь заботы и лёгкого раздражения – тон человека, который устал видеть, как те, кого он любит, разрушают себя изнутри. – Ваше здоровье пострадает от этого…

– Всё будет в порядке…

Я отвернулась, чувствуя, как в горле пересыхает от ложной бравады. Не хотела показывать слабость – старая привычка, что сидела в костях, как осколки битого стекла.

Вальтер не питал наивных иллюзий. Знал: отчитывать бесполезно – я слишком высокомерна, чтобы прислушиваться к смертному, чья жизнь ограничена одной незначительной эпохой. Но он помнил другую меня. Ту, что кричала от боли и горя в горящем Берлине сорок пятого, когда мир рушился на части, а кровь текла рекой по мостовым. Как давал слово защищать меня даже ценой собственной хрупкой жизни.

– «Сколько лет прошло?» – мелькали мысли, согревая ледяное сердце. – «Семьдесят? А он всё тот же – мой верный страж, мой якорь в этом безумном мире».

– Понимаю, не послушаете, – тяжело вздохнул, плечи опустились под грузом воспоминаний, которые носил, как чемодан, полный свинца. Пальцы сжались, потом разжались – старая привычка контролировать эмоции, выработанная в окопах и допросных. – Но я вынужден попросить поберечься. Вчера вы пришли очень поздно и выглядели уставшей, – присел рядом, кровать слегка прогнулась под его весом. – Я переживаю за вас. Не думайте о плохом. Вы гениальный детектив и обязательно раскроете правду.

Его бархатный и нежный голос успокаивал, как колыбельная из далёкого детства, от которого остались лишь разбитые осколки в музее памяти. Он был уверен: я справлюсь с любыми трудностями – слепая вера солдата в своего командира, пронесённая через десятилетия, как олимпийский огонь через века.

К десяти часам в дверь постучали. Неуверенно, но настойчиво. Я узнала его шаги ещё до того, как он произнёс своё имя – тяжёлая поступь человека, несущего груз ответственности на плечах, как Атлант несёт небосвод.

Голос Артура за дверью звучал твёрдо, но с ноткой тревоги – музыкой, которую научилась читать за годы знакомства. Пульс участился. Мне не хотелось открывать, но обещание есть обещание – даже демоны должны держать слово, иначе мир поглотит окончательный хаос.

Он переступил порог, разулся с привычной аккуратностью. Повесив плащ на вешалку, не спеша прошёл в гостиную – движения контролируемые. Кивком поприветствовал Вальтера – признание между мужчинами, понимающими язык силы. Сел на диван, отключил телефон, положил его экраном вниз на стол – символический жест, отрезающий связь с внешним миром.

– Итак, – посмотрел на меня, мышцы челюсти напряглись, превращая лицо в маску солдата перед боем. – Ты обещала всё рассказать.

Я не решалась начать разговор. Сомнения сжимали грудь, как невидимый корсет, затягивающийся с каждым вдохом. Мысленно перебирала варианты, думая, как сказать правду и стоит ли это такого риска? Но ложь между напарниками – яд замедленного действия.

– Артур, – села рядом на край дивана, чувствуя, как холод сковывает пальцы, превращая их в ледяные когти. – Катерина не причастна к смерти Софии. Произошедшее вчера в клубе… – помедлила, пытаясь скрыть дрожь в голосе. – У нас непростые отношения. Она изредка помогает мне в расследовании. Но… – горло стянула невидимая удавка, каждая мысль о ней, даже имя, жгло, как кислота на открытой ране.

– У вас что-то… большее? – интуитивно предположил он, голос стал тише, осторожнее.

– Это сложно объяснить… – я отвела взгляд, чувствуя, как сердце колотится о рёбра. – Артур, – собралась с духом, втянула воздух полной грудью, словно готовясь к прыжку в пропасть. – Наш разговор разрушит всё, во что ты до этого верил, знал…

Повисло тревожное молчание – густое, как туман над кладбищем, где покоятся мёртвые иллюзии. Он нахмурился, обдумывая сказанное, пальцы барабанили по колену нервным ритмом. Принимал решение, взвешивал на весах доверия, затем произнёс:

– Мы напарники, – голос стал твёрже, плечи расправились, как у солдата, принимающего присягу. – Если я прошу тебя доверять мне, то и сам обязан. Даже если это будет что-то вроде: «Я инопланетянка, и мой корабль припаркован на крыше».

– Хорошо…

Услышав про иных, Артур предсказуемо не поверил. Иронично улыбнулся – натянутая маска скептицизма, за которой пряталась растерянность. Посчитал сказанное неуместной шуткой, глупым розыгрышем, попыткой разрядить атмосферу. Но увидев клыки – замер. Лицо побледнело до цвета пергамента.

– Господи… – сидя с широко открытыми глазами, тихо прошептал, правая рука сжала подлокотник дивана, костяшки побелели. Дыхание стало прерывистым, как у человека, который внезапно понял, что всю жизнь жил в декорациях. – Это правда… – взгляд метнулся к Вальтеру, ища в нём спасительный островок знакомого мира, но интуиция заставила напрячься. – А ты? Ты тоже…?

– Нет, – Вальтер покачал головой, и я заметила, как его пальцы легко коснулись пояса – старая привычка проверять, на месте ли оружие, выработанная в годы, когда смерть ходила по пятам. – Я обычный человек. Но… – он замолчал, словно подбирая слова, что не взорвут и без того хрупкую реальность.

– Но? – Артур нервно сглотнул, ожидая очередного шокирующего ответа.

– Я намного старше вас, – Вальтер выпрямился, и в нём проступили черты того солдата, что когда-то маршировал по европейским дорогам, оставляя за собой пепел и кровь.

– Старше? – он отодвинулся, голос стал тише, почти шёпотом. Инстинкт самосохранения требовал дистанции от всего, что нарушало законы природы. – Это… как?

– Я родился в 1912 году и служил в Вермахте, – без тени сомнения ответил Вальтер, и посмотрел на меня с тем же знакомым преданным взглядом, что когда-то в Польше и Риме – взглядом человека, который выбрал свою сторону и не сожалеет. – Под её командованием.

Артур откинулся назад, словно получил удар в солнечное сплетение. В глазах промелькнул ужас – не от самого факта, а от осознания масштаба. Сколько лет? Сколько смертей? Сколько тайн хранит этот дом?

Я молчала. В памяти всплыли осколки войны: форма генерала, отточенные движения, дым над руинами. Вальтер – тогда ещё капитан – единственный, кто понял мою истинную природу и не предал.

– «Он видел, как я убивала. Видел кровь на моих руках. И всё равно остался».

Единственный, кто выбрал чудовище вместо человечества, потому что увидел в нём что-то, достойное защиты. И даже спустя десятилетия – не забыл клятву, принесённую в дыму сражений.

✼✼✼

Воздух в комнате загустел, словно перед грозой. Тишина натянулась острой струной, готовой разрезать привычную реальность. В глазах Артура плескались волны шока – они разбивались о скалы его убеждений, превращая привычный мир в руины.

Он смотрел на нас, как археолог на найденные останки инопланетной цивилизации – его понимание трещало по швам, рассыпаясь хрупкими осколками. В зрачках отражались тени невозможного, превращая знакомое в калейдоскоп кошмаров.

– Абсурд, – истерический смех прорвался сквозь стиснутые зубы. Ладонь накрыла лицо, пальцы дрожали мелкой дрожью. – Генерал Вермахта… нацисты… мёртвый, но оживший офицер СС… – голова мотнулась из стороны в сторону, словно пытался стряхнуть липкую паутину видений. Взгляд метнулся ко мне – в нём смешались отчаяние и последняя надежда на здравый смысл. – Эл… а давно ты …?

– Иной? – я позволила губам изогнуться в призрачной улыбке, наблюдая, как кровь отливает от его лица. – Катерина обратила меня в 1501 году.

Артур застыл. Глаза распахнулись так широко, что казалось, вот-вот лопнут сосуды. Челюсть отвисла, мышцы шеи напряглись. Рот приоткрылся? Но слова вязли, отказываясь складываться в осмысленные звуки.

– Четыре… больше четырёх веков? – голос прорвался хрипом, словно сквозь удавку.

– Да.

Информация просачивалась в его сознание медленно, как кислота, разъедающая металл. Дыхание сбилось. Костяшки пальцев побелели – он вцепился в край стола, словно в спасательный круг. Зрачки расширились. Вены на висках пульсировали, отбивая панический ритм.

Он балансировал на краю пропасти между сном и безумием. Мне было знакомо это чувство – когда привычный мир рассыпается в прах, оставляя лишь осколки того, что казалось незыблемым. Столетия прошли с тех пор, как моя собственная реальность разлетелась вдребезги. Но этот разговор давался особенно тяжело.

Артур молчал несколько минут, переваривая услышанное. Взгляд метался между мной и Вальтером, словно пытался найти подвох в наших лицах.

– А… – облизнул пересохшие губы, голос звучал неуверенно, – а как же всё то, что показывают в… фильмах? – жест рукой, словно очерчивающий невидимую картину. – Превращения в летучих мышей, и дым… распадение на рассвете…

Кадык дёрнулся, когда он произнёс последние слова. В глазах мелькнула детская надежда – может, всё не так страшно? Может, это как в кино?

– Стереотипы. – я мимолётно улыбнулась, наблюдая, как последние иллюзии рушатся в его сознании. Артур словно разом забыл, что миром правит физика, а реальность прозаичнее и страшнее. – Голливудская чушь для доверчивых зрителей.

– Думал, вы что-то… сверхъестественное, – разочарование просочилось в голос. Он ожидал триллера, а получил сухую лекцию по биологии. Облегчение проступило на лице бледным рассветом. – Оказалось так… обыденно.

– Всё имеет объяснение, – согласилась я.

– А… кровь? – вопрос вырвался почти шёпотом. Кадык снова дёрнулся, словно он произносил это слово впервые в жизни. – Тоже миф?

Тишина опустилась тяжёлым саваном. Артур сжался, готовясь к удару. Его надежда была почти осязаемой – и такой хрупкой.

– Увы, – я пристально посмотрела ему в глаза, понимая: сейчас разрушу всё. Окончательно. – Внешне иные могут казаться людьми. Но внутри… внутри мы давно перестали ими быть.

Он вздрогнул, задержал дыхание. Облегчение испарилось, сменившись осознанием: его напарник – чудовище, зависящее от крови других. Бледность вернулась.

– Значит…

– Нет, – я покачала головой, предвосхищая мысль. – Иные не всегда доводят дело до конца. При должном самоконтроле жертва остаётся жива.

– Значит, вы прибегаете к убийствам только в крайних случаях? – отчаянная надежда звенела в голосе, как последняя струна разбитой скрипки.

За годы работы детективом Артур видел слишком много и понимал: мир не чёрно-белый. Он видел эгоистичных психопатов, больных убийц, которые наслаждались страданиями. Наркоманов, ломающих чужие жизни из-за дозы. И тех, кто брал правосудие в свои руки, когда система оказывалась беспомощной, как труп на дне болота: отцов, убивающих ради детей. Жертв, мстящих палачам. Их кровь пахла горькой справедливостью.

Но большинству из нас плевать на мораль, закон, или правила. Мы выходим на охоту, выбираем самых беззащитных, тех, кто не сможет дать отпор, кого не будут искать.

– После обращения грань стирается. Ощущения обостряются до боли. Жажда накрывает ураганом, сметая всё, что имело значение. Не важно, каким праведником ты был при жизни – первый раз всегда заканчивается убийством.

– И у тебя тоже? – голос Артура дрожал. Он съёжился, плечи напряглись. Боялся ответа, который уже знал.

Я не стала лгать. Короткий кивок. Воспоминания хлынули потоком: барочная спальня, позолоченная лепнина, тихое эхо каблуков на мраморных ступенях. Служанка – девочка не старше двенадцати, с ангельским лицом и косичками цвета спелой пшеницы.

Через минуту её сердце остановилось в моих руках.

– Боже… – слово сорвалось с губ почти беззвучно.

Правда ударила Артура, как кувалда по стеклу. Глаза распахнулись в животном ужасе – не удивлении, а первобытном страхе. Лицо стало восковым. Руки затряслись так сильно, что он спрятал их под стол.

– «Она убивала. Сколько раз? Сколько тел? Сколько из тех, кого я считал пропавшими, на самом деле стали её жертвами?» – читалось на его лице.

Рядом с ним сидел настоящий монстр. Тот, чей путь начался с убийства невинной.

– Ты действительно… – он замялся, тщетно пытаясь скрыть отвращение. Инстинктивно отодвинулся – рефлекс выживания, – ничего не чувствуешь?

Я видела, как он вжался в спинку стула, ожидая услышать бесчувственный ответ. Но правда сложнее.

– Почему же… Нам не чужды человеческие эмоции – радость от первых лучей солнца, пробивающихся сквозь облака. Печаль при виде увядающих цветов в витрине. Даже сострадание к брошенному на улице котёнку. Я всё ещё плачу над книгами с печальным концом.

Любовь тоже не исчезает. Она жжёт сильнее, чем в смертной жизни. Ревность превращается в яд, разъедающий изнутри. Гнев – в пожар, сжигающий всё на своём пути. Страх перед одиночеством становится пыткой, растянутой на столетия.

Но есть одно «но» – тёмная жажда. Когда она поднимается из глубин, то сметает все. Принципы рассыпаются в прах. Мораль становится пустым звуком.

В этот миг неважно, кто перед тобой – друг, которому доверяешь тайны, или враг, которого ненавидишь. Возлюбленный, чьи губы помнят твои поцелуи, или случайный прохожий, чья тень мелькает в безликой толпе. Чужие жизни теряют всякую ценность, а законы превращаются в пустые слова на бумаге, где всё дозволено.

Жажда не делает бесчувственными – она делает нас чудовищами, способными чувствовать каждую эмоцию жертвы и наслаждаться этим.

✼✼✼

Артур сжал кулаки до боли. Внутри бушевала безмолвная война между разумом и инстинктом выживания, каждый отчаянно требовал своего. Мои слова вонзались осколками разбитого зеркала, медленно прорезая кожу привычного мира, оставляя кровавые дорожки сомнений.

В его глазах одновременно плескались ужас, отвращение и какая-то болезненная завороженность – как у человека, наблюдающего автокатастрофу в замедленной съёмке. Не может отвернуться, хотя каждый кадр режет по живому.

– «Артур…», – подумала я, изучая его лицо, словно карту разрушенного города. Он боролся с осознанием того, что годами работал рядом с убийцей, делил утренний кофе в пластиковых стаканчиках, обсуждал дела над холодными сэндвичами, смеялся над глупыми шутками в патрульной машине. – «Его мир больше никогда не будет прежним».

И он это понимал – и ужасался. Тело сковала свинцовая тяжесть, словно на плечи легли железные цепи. В груди клокотали болезненные сомнения – яд медленно разливался по венам, отравляя каждую клетку надежды.

Невыносимая правда терзала его разум и сердце, превращая в кровавые лоскуты всё, во что верил. Справедливость. Закон. Добро. Простые слова, которые ещё утром имели смысл.

Он сидел в полной растерянности, губы беззвучно шевелились. Задача почти невозможная – осмыслить то, что только что взорвало всю картину мира. Наклонился вперёд, обхватил голову дрожащими руками – поза человека, отчаянно пытающегося удержать рассудок от распада. Пальцы впились в волосы, на коже остались красные следы – словно пытался вырвать невыносимые мысли из черепа.

– Я… – голос вырвался хрипом. Плечи вскинулись, дыхание участилось, как у марафонца на финишной прямой. – Мне сложно это понять, – обессиленно опустил голову, закрыл лицо ладонями. – Всё разом навалилось… Нужно время…

В его душе громом клокотала глубокая обида. На протяжении лет я нарушала всё, что он с таким трудом защищал – закон, справедливость, веру. Его моральный компас превратился в сломанную стрелку, беспомощно мечущуюся в поисках нового севера в мире, где исчезли все ориентиры.

Я понимала его боль. Она мучила как открытая рана, в которую сыпали соль. Сердце сжала непривычная тяжесть – странное чувство для того, кто давно забыл, что такое раскаяние.

Рука медленно потянулась к его плечу. Пальцы едва коснулись ткани рубашки – попытка показать, что монстр во мне не затмил человека полностью. В голове металась отчаянная мысль:

– «Может, ещё не всё потеряно? Может, найдём выход? Может…» – резкий визг телефона разорвал хрупкий момент, как взрыв гранаты в церковной тишине. Звук пронзил воздух металлическими иголками. Артур вздрогнул. Я застыла, пальцы зависли в воздухе. Связь прервалась, не успев начаться. – «Чёрт! Кому там не сидится на месте?!» – ярость ударила по вискам приливной волной.

Рука рефлекторно метнулась к карману. Момент человечности испарился, словно его и не было. Имя на экране исказило лицо гримасой отвращения:

«Максимилиан Кёниг»

«Федеральный департамент полиции»

– Максимилиан… – процедила сквозь стиснутые зубы. Пальцы сжали телефон с такой силой, что пластик угрожающе затрещал. – Тебя ещё не хватало…

Внутренний голос шептал предостережение: «Не отвечай». Этот раздражающий выскочка перешёл все границы дозволенного, настойчиво искал не просто неприятностей – смерти. Мысль свернуть ему шею всё ещё роилась в сознании. Не хотелось лишний раз поддаваться соблазну.

Но телефон продолжал надрывно визжать, как раненое животное в капкане. Максимилиан никогда не отставал – проклятый зануда с австрийской настойчивостью. Второй вызов. Третий. Четвёртый. Палец яростно смахнул отбой.

Пятый звонок. Вальтер нервно поёжился – чутьё подсказывало: если кто-то так настаивает, случилось что-то серьёзное. Согласна ли я? Отчасти. Максимилиан – заноза в причинном месте, но как полицейский стоит многого. Или решил испортить день. Оба варианта раздражали одинаково.

– Алло! – рявкнула в трубку.

– Привет, красавица! – послышалась наигранная беззаботность в голосе, словно пытался натянуть маску клоуна поверх похоронного костюма. – Как дела?

Я замерла. Максимилиан никогда не называл меня «красавицей» – скорее «исчадием ада» или «ходячей катастрофой». Что-то было не так.

– Какого чёрта тебе надо? – вспылила, решив, что он издевается. – Не хватило вчерашнего? Хочешь ещё?

– Эл, при всём уважении к твоей способности превращать мою жизнь в ад, сейчас не время, – голос дрожал, как у самоубийцы перед прыжком с крыши. На фоне слышались приглушённые голоса и торопливые шаги – департамент кипел, как встревоженный улей. – Нам нужно поговорить.

– Поговорить… – я с трудом удержалась от желания скинуть вызов. – О чём?

– У нас гость. Весьма… колоритный, – нервная усмешка просочилась в интонацию. – Молодой парень, лет двадцати пяти. Назвался Маркусом. Утверждает, что он наш убийца.

– Что…? – недоверие сжало горло стальными пальцами. – Максимилиан, что за бред ты несёшь?

– Вот именно! Когда он заявил это дежурному, я тоже не поверил. Обычно они не приходят с повинной в таком… приподнятом настроении, – голос стал осторожнее, но сарказм никуда не делся. – Он сидит в допросной уже полтора часа. Не просит адвоката, воды, сигарет. Просто улыбается, – напряжённый вздох. – Знаешь, у меня чувство, что он… развлекается.

Максимилиан говорил легко, но в тоне читалось напряжение – нервозность за привычным профессионализмом.

– Но это не все, да?

– О, самое интересное, – он явно смаковал момент, но осторожно. – Он знает детали, которые мы не публиковали. Все детали. Описывает места преступлений так… живо. Словно лично присутствовал на них.

– Максимилиан…

– Да, дорогая? – тон стал ещё осторожнее. Почуял опасность.

– К делу.

– Будет разговаривать только с тобой. И ещё… – пауза, как перед поднятием занавеса в театре теней. – Он использует интересную терминологию. Называет тебя… как бы деликатно выразиться… генералом.

Сердце пропустило удар. Слово ударило кувалдой по грудной клетке. Мышцы превратились в гранит, кровь застыла в жилах ледяными иглами.

– Повтори… – голос стал шёпотом, режущим собственный слух.

– Генерал, – он произнёс слово осторожно, словно держал в руках взведённую гранату. – Сказал: «Передайте генералу: я жду». Ещё упомянул «старых знакомых» и «коллег по цеху», – пауза. – Знаешь, Эл, у меня впечатление, что вы… знакомы. Надеюсь, не слишком тесно?

Напряжение прошило тело электрическим разрядом. Тревога смешалась с желанием разорвать его на кровавые лоскуты при следующей встрече. Сволочь. Даже сейчас не упускал возможности съязвить, осторожно обволакивая сталь шёлком.

– Как выглядит этот парень? – я попыталась отвлечься от притягательного желания, разливающегося лавой по венам.

– Стильный. Тёмные волосы, высокий. Одет… скажем, как человек с альтернативными взглядами на моду. Но глаза… – умолк, подбирая слова, как заговорщик. – За двенадцать лет я видел много психов. Но этот… Эл, он смотрит так, словно знает жуткий секрет и наслаждается этим. И самое интересное…

– Что ещё?

– Поэтично выражается, – нервный смешок. – Сказал, что до полуночи у нас есть время подготовиться к «настоящему представлению», – голос стал серьёзнее. – Эл, не знаю, что за игру он затеял, но… этот парень другой. И не в клиническом смысле.

– Хорошо. Скоро буду. И, Максимилиан?

– Да?

– Если он ещё раз назовёт меня генералом – скажи, что ему понадобится… травматолог. А ты держись подальше от комнаты допроса.

– Понял, – облегчение в голосе стало почти осязаемым. – Передам твои… нежные приветствия.

Гудки в трубке. Максимилиан отключился быстро – умный смертный. Стоило раз «поговорить по душам», и научился держать язык за зубами.

Губы сжались до белой линии. Руки дрожали. Дыхание стало глубоким, болезненным. В сознании набатом проносились его слова:

– «Генерал? Старые знакомые? Коллеги по цеху?!» – каждая фраза подливала масло в огонь, пылающий в груди. – «Кто этот мерзавец?! И откуда он знает?!»

Рука сжалась, и прежде, чем успела подумать, телефон импульсивно полетел на пол. Удар. Треск. Осколки разлетелись по комнате, как звёзды по ночному небу.

Плечи болезненно напряглись. Гнев пульсировал в висках – клыки обнажились, на языке проступил вкус собственной – горький, отвратительный – крови. Лицо исказилось – маска человечности дала трещину.

Вальтер медленно отступил. Пальцы судорожно сжались вокруг старых отметин на шее – воспоминание о том дне, когда я впервые показала ему, что такое настоящая боль. Глаза метались, ища спасения. Губы дрожали, не в силах произнести ни звука.

Артур вздрогнул от внезапности, вжался в диван – инстинкт самосохранения сработал автоматически. Он видел меня раздражённой, недовольной, но не такой. Не настоящей.

– Простите… – закрыла рот ладонью, увидев страх в их глазах. Тот первобытный ужас, что люди испытывают перед хищником. – Не хотела напугать. Мне… сложно даётся контроль эмоций.

Недоверие. Привычное. Оправданное. Неважно, насколько дорог иному смертный – семья или что-то большее. Человек всегда в опасности. На расстоянии одного импульса от смерти. Одной вспышки гнева. Одного момента потери контроля.

Мы можем притворяться людьми столетиями, но звериная суть никуда не исчезает. Просто… дремлет, ожидая подходящего момента.

– Нужно ехать в департамент, – посмотрела на Артура – его бледность соперничала с мраморной статуей. – Похоже, убийце надоело играть в прятки.

– Наш… маньяк? – его голос дрогнул на грани шока.

– Да, – кивнула, наблюдая, как он борется с дрожью в руках. – Максимилиан сказал, что некий Маркус пришёл с повинной. Заявил, что он убийца, которого мы ищем. Но… – помедлила, чувствуя, как в животе свивается холодный узел тревоги. – Будет разговаривать только со мной. И знает то, чего… не должен.

Артур искренне удивился – брови взметнулись вверх, рот приоткрылся. Даже в шоке детектив в нём не исчез.

– И что тебя настораживает? – спросил, цепляясь за профессиональные привычки, как за обломки реальности.

– Предчувствие… – взгляд метнулся к Вальтеру. Его поза напоминала загнанного в угол зверька. – Я сталкивалась с подобным. Давно. И это… – слова застряли в горле, перетянутые алой удавкой воспоминаний.

В воздухе повисла тревожная тишина. Что-то подсказывало: игра только начинается. И ставка в ней – жизнь.