Читать книгу Любовь разорвавшая небеса - - Страница 12

Они простояли в объятиях целую вечность, которая длилась одно-единственное, украденное у судьбы сердцебиение. Свет новорожденных крыльев Ориона – не холодный, а живой, дышащий теплым золотом и лазурью – окутывал их плотным коконом. В этом сияющем пузыре не было ни ветра с высот, ни запаха города внизу, ни давящего груза прошлого. Были только они. Его дыхание, смешанное с ее, ее пальцы, вцепившиеся в ткань его плаща, как в единственный якорь в бушующем море. Казалось, сам воздух вибрировал от нового, немыслимого закона, который они только что написали своим поцелуем. Закона, гласившего, что ангел и демон могут не уничтожать, а творить.

А потом вселенная, чьи правила они осмелились нарушить, вздохнула.

Это был не звук. Это было ощущение в самой кости, в самой сути души. Как будто гигантские, непостижимые шестерни мироздания, на миг застывшие в недоумении, с скрежетом и яростью рванулись вперед, чтобы восстановить нарушенный баланс.

Давление пришло первым. Не сбоку, не снизу – сверху. Со стороны самого Неба. Оно обрушилось на Ориона не как удар, а как абсолют. Как сама концепция неотвратимости. Не атака – приговор, приведенный в исполнение силами гравитации и космического холода.

– Орион? – его имя на ее губах прозвучало как щелчок, заглушенный внезапно нахлынувшим гулом, будто они оказались на дне океана.

Он не смог ответить. Воздух вырвался из его легких рывком. Его спина выгнулась под невидимой тяжестью. И он увидел. Не глазами – внутренним зрением, тем, что осталось от его ангельского восприятия. Он увидел нити. Миллиарды сияющих, серебристо-золотых нитей, связывавших каждую частицу его существа с великим Источником на Небесах. Это была его божественная матрица, схема его бытия. И теперь эти нити… натягивались. С чудовищной, безжалостной силой. Их не обрезали. Их выдирали с корнем из самой сердцевины его души.

– Это не они, – голос Морганы пробился сквозь гул, плоский и полный леденящего ужаса. Она все поняла раньше него. – Это система. Автоматизм. Ты… ты не просто отрекся. Ты стал ошибкой в коде. И код… выполняет функцию самоочистки.

Он хотел засмеяться. Горько, истерично. Функция самоочистки. Так вот как они это называют. Не казнь. Не изгнание. Техническое обслуживание вселенной.

Свет его крыльев, таких гордых и новых, начал мерцать. Ровное сияние сменилось судорожной пульсацией, будто орган, отторгаемый телом. Края перьев из живого пламени и света стали терять четкость, расплываться, испуская в окружающий воздух мелкую, похожую на сияющую пыльцу, субстанцию. Это была не пыль. Это были фрагменты его сущности. Обрывки ангельских воспоминаний: бесконечные патрули, холодное сияние Скрижалей, безэмоциональное удовлетворение от выполненного долга. Все, чем он был, улетало, уносимое невидимым ветром обратно в высь, откуда пришло.

– Держись! – крикнула Моргана, и в ее голосе впервые зазвучала не издевка, не ярость, а чистая, неконтролируемая паника. Ее руки впились в его плечи, пальцы вцепились в ткань и плоть с силой, от которой хрустнули кости. Вокруг нее вспыхнуло ее собственное сияние – густое, фиолетово-черное, пахнущее дымом и полынью. Она пыталась обвить его, создать контримпульс, защитный барьер из своей демонической энергии.

И это стало его первым настоящим мучением.

В месте соприкосновения их аур – его угасающей небесной и ее яростной демонической – пространство взвыло. Возникла не дыра, а вихрь взаимоуничтожения. Ее тьма пожирала его свет, его свет выжигал ее тьму. Но это был неравный бой. Его свет был уже не его – его вытягивали, делая слабым и уязвимым. Ее же энергия, пытаясь защитить, причиняла ему адскую боль – не физическую, а метафизическую. Боль предательства самой природы. Он был создан, чтобы ее уничтожать, а теперь его спасали ею же. Это было противоестественно. Это было хуже, чем просто умирать.

Крылья Ориона взметнулись в последнем, судорожном спазме, будто гигантская птица, попавшая в невидимую ловушку. И затем…

Они не сломались. Они испарились.

Это был тихий, величественный и от этого еще более ужасающий апокалипсис. Два огромных полотнища из пламени и света не рухнули, а обратились внутрь себя, схлопнулись в миллиарды микроскопических сверхновых, и все это сияющее облако – нет, целая галактика его былого могущества – ринулось вверх. Прочь от него. К солнцу, к небу, к источнику. Это был зрелищный, сюрреалистичный и абсолютно жестокий акт отзыва лицензии на существование. Вселенная забирала назад свой выданный на подержание инструмент.

Боль, которая обрушилась вслед за этим, была за гранью любого описания.

Представьте, что ваше тело – это не плоть и кости, а сложнейшая симфония энергий, вибраций и божественных алгоритмов. А теперь представьте, что кто-то берет гигантский, тупой клин и с размаху вгоняет его в самую сердцевину этой симфонии. Не чтобы разрушить, а чтобы расчленить. Разъединить каждую ноту от другой. Разорвать связи между атомами души.

Он не кричал. У него не было на это воздуха. Он издал звук, похожий на треск ломающегося кристаллического сердца вселенной. Его зрение помутилось, залитое золотым туманом распада. Он видел Моргану – ее лицо, искаженное гримасой немой ярости и отчаяния, ее губы, шепчущие что-то, чего он не слышал. Видел, как ее пальцы, обжигаемые священной энергией, дымятся, но не разжимаются. Она цеплялась за призрак, за тень, за то, что таяло у нее на глазах, как сон на утреннем солнце.

Он попытался донести до нее одну-единственную мысль. «Отпусти. Это затянет и тебя. Они стирают меня, и на тебе останется несмываемое пятно. Отпусти и выживи».

Но когда он открыл рот, из него вырвался не звук, а поток сияющего песка – песка времени, песка памяти, песка его былого «я». Песок осыпался на грубый гравий крыши и тут же обратился в ничто.

Пространство под ними перестало быть твердым. Оно стало жидкостью, затем паром, затем… ничем. Крыша не провалилась. Она растворилась в гигантском, зияющем шраме на лице реальности. Края этого шрама светились болезненным белым светом и обугливались, как пергамент, поднесенный к свече. Из глубины несло запахом озона, статики и леденящей пустоты – запахом Межмирья. Той самой серой, безвоздушной Бездны, куда сбрасывают космический мусор и забытые богом ошибки.

Орион перестал падать вниз. Началось падение наружу. За пределы всех осей координат, за пределы смысла.

Последним, что он увидел в мире, который когда-то охранял, было ее лицо. Не демоницы. Не искусительницы. Лицо Элейн. Лицо женщины, которая смотрела на костер и выбрала месть, а теперь смотрела на исчезающую любовь, и в ее глазах была та же самая, знакомая до боли, беспомощная ярость против несправедливости мироздания.

Потом гравитация Небес – не земная, а метафизическая, тянущая все ангельское к себе – рванула его в зияющую рану. Крик Морганы, наконец прорвавшийся сквозь барьер боли и шума, оборвался, как перерезанная струна.

И тьма, которая его поглотила, была не черной.

Она была совершенно бесцветной.

Это и была Бездна. Не место. Состояние. Абсолютный ноль бытия. Здесь не было ни верха, ни низа, ни времени, ни пространства в привычном понимании. Был только бесконечный, густой, давящий туман небытия. Он не падал в нем. Он расползался в нем, как чернильная клякса в воде. Его форма, и без того разорванная, теперь окончательно теряла границы. Боль трансформировалась. Острая, режущая агония отделения сменилась глухой, тоскливой, всепоглощающей болью одиночества. Холод проник в самое ядро того, что еще оставалось от «Ориона». Это был холод не температуры, а холод отсутствия. Отсутствия связи, цели, принадлежности. Он был вырванным листом из книги бытия, и ветер забвения уже кружил его, готовый унести в никуда.

Последние обрывки его ангельской природы – чувство долга, эхо небесных гимнов, сама структура его светоносной души – отрывались и таяли, как сахар в этом сером море. Оставалось нечто голое, простое и чудовищно хрупкое. Не личность. Не память. Инстинкт. Инстинкт бытия. Древнее, дорелигиозное, додуховное «Я ЕСТЬ».

Оно мерцало тусклой, угасающей искрой в бескрайней серой пустоте.

Искра понимала, что гаснет. Что еще момент – и наступит тишина. Не смерть. Небытие. Стирание. Возврат в сырьевой фонд вселенной, из которого когда-то его и слепили.

Он почти смирился. Почтя принял неизбежность растворения. В этом был свой покой. Свой конец. Конец ангела, который захотел чувствовать.

И в тот самый миг, когда искра «Я» сделала последний, предсмертный вздох, готовясь развеяться…

…сквозь серый, беззвучный, всепоглощающий туман пробилось тепло.

Сначала как смутное воспоминание. Потом как настойчивый зов. Знакомое. Горькое, как пепел, и сладкое, как мята. Пронизанное болью, яростью и… невероятной, упрямой, безумной волей.

Это была не надежда. Это была рука, протянутая в самое пекло небытия.

Моргана не думала. Её разум, отточенный веками выживания и расчёта, на миг отключился, оставив на поверхности лишь первобытный, животный импульс.

Когда золотой свет начал вырываться из Ориона клочьями, а плоть под её пальцами стала прозрачной, как грязный лёд, её демоническая сущность взвыла в панике. Это был священный огонь очищения. Для неё, существа из плоти тьмы и пакта с Нижними мирами, это было то же самое, что для мотылька – окунуться в ядро звезды. Древний инстинкт, сильнее любого разума, вопил: «Беги! Отпрянь! Он обречён, а ты сгоришь вместе с ним! Это и есть твоё истинное наказание!»

Но в её груди, там, где когда-то билось человеческое сердце, а теперь пульсировал сгусток вечной обиды и силы, вспыхнуло нечто иное. Не инстинкт. Не расчёт. Это было острое, физическое воспоминание. Не образ – ощущение.

Тепло его пальцев на её щеке. Не обжигающее, не святящееся, а просто человеческое тепло, смешанное с небесной лаской. Солнечный смех девушки Элейн, который он вытащил из небытия её памяти и подарил обратно, как драгоценность. Вкус их поцелуя – не страсти, а признания. Признания в том, что они оба, в своей изломанности, реальны.

И этот клубок новых, невозможных ощущений крикнул громче любого страха, любой логики ада. Крикнул всего одним словом, которое соткалось из её боли, его тоски и их общего, хрупкого чуда: «НЕТ».

Она вцепилась в него. Не просто ухватилась – вросла в него руками. Её пальцы, обычно изящные и смертоносные, впились в ткань его плаща, в мышцы плеч, с такой силой, что её собственные ногти, отточенные как когти, впились ей в ладони, и тёплая, чёрная как смоль, демоническая кровь смешалась с осыпающейся золотой пылью его сущности. Боль была немыслимой. Как если бы она схватила голыми руками раскалённый до бела ангельский меч и сжала его, не желая отпускать. Дым поднялся от места контакта – едкий, пахнущий палёной плотью, священным ладаном и горькой полынью. Её аура, чёрно-фиолетовый вихрь, с шипением и рёвом набросилась на вырывающийся из него свет, пытаясь обвить, смять, задавить отток. Она боролась не с Небесами. Она боролась с самой физикой их взаимоуничтожения.

– Держись за меня! – её крик был сиплым, сорванным. Это был не приказ. Это была мольба.

Но его уже не было там, чтобы держаться. Он уходил. Его глаза, в которые она только что смотрела с надеждой, стали пустыми озёрами расплавленного золота. В них не осталось Ориона. Оставался лишь процесс – холодная, безличная процедура стирания.

Волна энергии ударила в неё не как взрывная, а как аннигиляционная. Это была чистая, концентрированная мощь небесного «нет», направленная против всего, что не являлось совершенным порядком. Её отбросило, как щепку. Она пролетела несколько метров, ударилась о бетонный парапет. Хруст, вспышка белой боли в позвоночнике, и мир на миг уплыл в чёрные и алые пятна. Воздух вырвался из лёгких со стоном.

Но её руки. Её проклятые, обугленные, дымящиеся руки… они были сжаты в кулаки. И в этих кулаках не было ничего. Он исчез. Его физическая форма испарилась, унеслась вверх в потоке света.

Конец. Всё кончено. Он ушёл. Его больше нет.

Мысль была холодной, гладкой и неопровержимой, как лезвие гильотины. Логика подсказывала смириться. Опыт подсказывал выживать. Она была демоном. Выживание – её высший закон.

Моргана (Элейн? Кто она, чёрт возьми, сейчас?!) подняла голову. Над ней зиял не разрыв в небе. Зиял шрам. Края реальности вокруг этой раны медленно обугливались, скручиваясь внутрь, как лепестки увядающего цветка под палящим солнцем. Из глубины лился тот самый мертвенно-серый, безжизненный свет. Свет Бездны. Запах… запах был полным отсутствием запаха. Пустотой, которая разъедала обоняние.

Туда его и утянуло.

Не ходи. Это Межмирье. Там теряются даже древние демоны. Там нет законов, нет времени, нет точки отсчёта. Ты заблудишься навеки. Его уже нет. Он – световая пыль, воспоминание, которое даже не успело стать воспоминанием. Смирись.

Голос разума звучал в её голове ясно и спокойно. Он был прав. Он был всегда прав. Именно этот голос уберёг её от окончательного безумия в первые века падения.

Моргана встала. Каждый мускул протестовал. Обожжённые ладони пылали. Она сделала шаг к краю шрама. Серый свет лизал её лицо, и от его прикосновения кожа немела, а в ушах возникал высокий, тоскливый звон пустоты.

Она закрыла глаза. Не чтобы отвернуться. Чтобы увидеть по-другому.

Она отключила зрение, слух, обоняние. Отключила демонические радары, сканирующие угрозы. Она обратилась внутрь себя, в ту самую тёмную, тихую комнату своей души, куда даже адский огонь не добирался. И стала искать… отпечаток.

Не память о нём. Не образ. Отпечаток его присутствия на ткани её собственного существа. Она была алхимиком. Она верила в то, что ничто не исчезает бесследно. Энергия, особенно такая мощная и странная, как их связь, должна была оставить след. Как аромат духов на смятой перчатке. Как тепло на подушке, где только что лежала голова.

И она нашла. Не нить. Не луч. Шрам. Свежий, болезненный, пульсирующий тёплым золотом шрам прямо в центре её метафизического «я». Это было ощущение от его прикосновения. Это было эхо его слов: «Я выбираю тебя». Это был сам поцелуй, застывший как кристалл из боли и облегчения. Этот шрам горел. Он тянулся куда-то вперёд, сквозь стены реальности, в серую муть Бездны, слабея, истончаясь, но не рвался.

– Нет, – прошептала она уже не себе, а уходящему в небытие миру, всему небесному и адскому порядку. – Не на этот раз. Не его. Вы забрали у меня всё. Мою жизнь, мою смерть, мою радость. Этого вы не получите.

Она не прыгнула в разрыв. Она сфокусировалась на этом шраме-пуповине. Вложила в него всю свою волю – ту самую волю, что когда-то сказала «да» в пламени костра. Но тогда это было «да» отчаянию и мести. Теперь это было «да» чему-то безымянному. Чему-то своему.

И шагнула. Не в пространство. В ощущение связи.

Переход был подобен падению в кислотное озеро, которое при этом было ледяным. Её демоническая сущность взревела в агонии. Бездна не принимала ни свет, ни тьму. Она была антитезой самой идентичности. Серый туман облепил её, немедленно начав процесс растворения. Он не атаковал. Он стирал. Сначала периферийные воспоминания: лица давно забытых жертв, вкус нектара на празднике в Аду, схему давно забытого заклятья. Потом пошло глубже. Ощущение от первого убийства. Вкус страха инквизитора в его глазах. Запах отцовской мастерской… Всё это начинало блекнуть, терять эмоциональный заряд, превращаться в плоские картинки, а затем и они начинали расплываться.

«Пусть, – подумала она со стиснутыми зубами, продвигаясь вперёд, как ныряльщик против течения в мутной, вязкой воде. – Забирайте мёртвый груз. Забирайте боль. Забирайте ярость. Но этот шрам… эту линию, что ведёт к нему… вы не возьмёте.»

Она плыла, сжимая в кулаке невидимую, но для неё абсолютно реальную нить их связи. Вокруг в серой мути плясали фантомы – обрывки чужих падений, тени несостоявшихся вселенных, призраки идей, которые так и не обрели форму. Всё звало остановиться, расплыться, стать частью этого великого Ничего. Это было соблазнительно. Здесь не было боли. Не было борьбы. Было лишь тихое угасание.

Она почти поддалась. Почти разжала внутренний кулак. Силы таяли с катастрофической скоростью. Её собственная форма начинала «закисать» по краям, становясь прозрачной и неосязаемой. Ещё немного – и она станет таким же призраком, безымянной тенью в сером тумане.

И в этот миг предельного отчаяния она почувствовала.

Не увидела. Почувствовала эхо. Слабое, отчаянное, едва различимое на фоне всеобщего гула небытия. Эхо его боли. Но не физической. Той самой боли, которую она знала лучше всех на свете – боль полного, абсолютного одиночества. Боль души, которая понимает, что её вычёркивают из книги бытия, и некому даже произнести её имя. Эта боль исходила из точки впереди. Из самого густого, самого холодного сгустка серости, где даже туман казался более мёртвым.

Это было всё, что ей было нужно.

Собрав последние крохи силы, не думая о цене, она рванулась вперёд. Уже не плыла – пробивалась, как снаряд, разрывая серую ткань Бездны силой чистой, нерациональной воли. Её демоническая сущность кричала, сгорая, оплавляясь, теряя форму. Но она не останавливалась.

И тогда она увидела.

Не его. Не тело. Даже не дух. Искорку.

Одинокую, крошечную, отчаянно мерцающую в самом сердце серого хаоса. Вокруг неё вился и сгущался туман, пытаясь задавить, поглотить, погасить последний проблеск индивидуальности. Это был не «ангел Орион». Это было даже не «мужчина, которого она…». Это было что-то более фундаментальное. Древнее, чем любая религия. Упрямое, детское, почти наивное заявление вселенной: «Я ЕСТЬ».

И эта искра гасла.

Вид этой хрупкости, этого последнего рубежа бытия, переполнил её не жалостью. Это переполнило её яростью. Священной, чистой яростью защиты. Такой, какой, может быть, тысячи лет назад защищали своих детей у стен горящих деревень.

– Нет! – её голос прорвался сквозь беззвучие Бездны, хриплый, разорванный, лишённый всего, кроме воли. – Ты не смеешь! Он мой!

Она протянула руки. Уже не просто конечности, а последние сгустки её воли, её памяти, её самой сути. Она обхватила эту дрожащую, угасающую искру.

Контакт был подобен молнии, бьющей в замкнутом пространстве.

Мир не взорвался. Он содрогнулся. Серый туман вокруг отпрянул, образовав на миг пузырь, в центре которого были они – тлеющая искра и обгоревший, почти бесформенный дух демоницы. Искра – его последнее «я» – впилась в её сущность с силой тонущего, нашедшего скалу в бушующем океане. Это было не объятие. Это было сращение. Отчаянное, болезненное слияние на самом примитивном уровне существования.

И Бездна, почуяв добычу, которая ускользает, обрушилась на неё всей своей тяжестью. Давление стало чудовищным. Теперь силы, тянувшие его в ничто, рвали и её. Она почувствовала, как её собственная память, её «я», начинает выскальзывать, как песок сквозь пальцы. Образ отца стал бледным силуэтом. Запах трав в мастерской – просто концепцией без ощущения. Даже пламя костра, вечно жгущее её изнутри, стало холодным воспоминанием.

Цена. Цена была ею самой. Чтобы удержать его здесь, в этой точке между бытием и небытием, ей придется стать якорем. Привязать себя к этому месту распада, отдав часть того, что делает её Морганой. Отдав свою историю, свою боль, своё проклятие.

И в этот миг выбора, стоя на краю окончательного самостирания, она увидела не свою смерть, а… его сад. Тот самый, солнечный. И его смех. И своё смеющееся лицо. То, что он ей вернул.

И её внутренний голос, тихий и спокойный, произнес уже не со злобой, а с какой-то странной, горькой нежностью: «Хорошо. Возьми. Возьми воспоминания о боли. Возьми ненависть. Возьми весь этот груз веков. Но эту одну искру… эту одну, единственную, украденную у небес и ада искру настоящего… ты не получишь. Она теперь и моя».

Она сжала его в объятиях, которые уже не были руками, а были самой её волей к существованию. Она не создавала защитный кокон. Она создавала точку отсчёта. Маленькую, нестабильную, дрожащую точку реальности в море небытия, где правило только одно: «Мы – есть».

Они не поднялись. Они не спаслись. Они зависли.

Зависли в абсолютном нуле, в сердцевине Бездны. Две сломанные души. Одна – едва тлеющая искра «Я». Другая – обуглившийся, израненный, но не сломленный щит «Мы».

Её последнее связное ощущение было не холодом распада. Не страхом перед вечным ничто.

Оно было теплым.

Теплом этой уловленной, безумно хрупкой искры, которая теперь билась в такт с её собственной, такой же повреждённой, но непокорённой сущностью.

Теплом немой победы, которая пахла не триумфом, а пеплом, болью и безмерной, всепоглощающей усталостью.

И в самой глубине этого тепла, в месте их сращения, родился новый звук. Не голос. Не мысль. Ритм. Медленный, неровный, но настойчивый. Общий ритм. Ритм, который говорил:

«Жив. Держу. Не отпущу. Мы – здесь. Пока я есть – есть и ты. Пока ты есть – есть и я. Это – наш новый закон. Первый и единственный в сером хаосе. Закон двоих».

Падение окончилось.

Не потому что они достигли дна. Дна не было.

А потому что их падение теперь было общим. И в этом совместном, бесконечном падении через небытие родилось нечто, что могло, должно было, стать началом чего-то абсолютно нового.