Читать книгу Любовь разорвавшая небеса - - Страница 8

Сон не принес покоя. Он был черным, бездонным колодцем, из которого Орион вынырнул с ощущением, что его грудь разорвана на части. Но когда сознание вернулось, он обнаружил не агонию, а приглушенную боль. Как от глубокой раны, уже начавшей затягиваться.

Он лежал на шкуре в «гнезде». Свет синих грибов был тусклее, будто они тоже спали. Зато в центре пещеры теперь теплился небольшой костер, сложенный из каких-то сухих, смолистых корней. Они горели почти бездымно, отбрасывая длинные, теплые тени на стены из переплетенных корней и наполняя воздух сладковатым, хвойным запахом.

Моргана сидела у огня, спиной к нему, неподвижная, как изваяние. В свете пламени ее темные волосы отливали медью, а профиль казался вырезанным из бледного камня. Она смотрела в огонь, но взгляд ее был пустым, устремленным куда-то далеко за пределы этого убежища.

Орион попытался сесть. Мышцы отозвались протестом, но повиновались. Он увидел, что его раны перевязаны чистыми, грубыми полосками ткани, а поверх них наложена свежая порция темно-зеленой пасты, издававшей терпкий, травяной аромат.

– Не делай резких движений, – голос Морганы донесся из-за спины, ровный и безразличный. – Вытягивающий отвар еще работает. Ты можешь снова разбередить каналы.

– Сколько я… – начал Орион, но голос сорвался в хрип.

– Два дня. Твое тело боролось с отравлением, – она повернула голову, и в ее глазах, отражавших огонь, мелькнуло что-то вроде усталого любопытства. – Ты кричал. Во сне. На языке Небесных Скрижалей. Очень пафосно и абсолютно бессмысленно.

Он промолчал, чувствуя жар стыда на щеках. Кричал? Он, безмолвный страж, чье слово было законом для материи?

– Я… не помню.

– И слава Богу. Или кому ты там теперь молишься, – она снова уставилась в огонь. Тишина повисла между ними, густая и неловкая, нарушаемая только тихим потрескиванием поленьев.

– Это место… как ты его создала? – спросил Орион, чтобы разрядить молчание. Вопрос был безопасным, практическим.

– Не создала. Нашла, – поправила она. – Межмирье полно таких… пустот. Карманов реальности, которые никто не оформил в собственность. Их нужно почувствовать. Ухватить. И сплести вокруг себя защиту, как гусеница кокон. На это ушли годы. И некоторая часть души. – Она сделала паузу. – Раньше, когда я только упала, я пыталась строить дворцы из кошмаров и черного мрамора. Вышло крикливо и безвкусно. Потом поняла, что нужна не роскошь. Нужна тишина. Вот это – оно и есть.

– Это… уютно, – неожиданно для себя сказал Орион.

Моргана резко обернулась, изучая его взглядом, полным недоверия.

– Уютно? – она произнесла слово, как будто пробуя на вкус незнакомый фрукт. – Ангел, бывший ангел, находит уют в берлоге демона? Твои бывшие наставники сгорели бы от стыда.

– Они уже считают меня сгоревшим, – отозвался он, и в его голосе прозвучала новая для него горечь. – А это место… оно настоящее. Оно не пытается быть идеальным. Оно просто… есть.

Моргана долго смотрела на него, потом уголки ее губ дрогнули – не в улыбку, а в некое подобие усталой гримасы.

– Знаешь, в этом есть своя чудовищная ирония. Ангел, тосковавший по совершенству, находит покой в несовершенстве. – Она подбросила в огонь щепотку каких-то сухих листьев. Пламя на мгновение вспыхнуло изумрудным цветом, и воздух запахло мятой и чем-то металлическим. – Может, ты всегда был демоном в глубине души. Просто не догадывался.

Он не нашел, что ответить. Потому что в ее словах, сказанных в шутку, была леденящая душу доля правды. Он нарушил главный закон. Он выбрал неповиновение. По меркам Небес, он уже был падшим. Демоном.

– Почему алхимик? – спросил он вдруг, переходя на опасную территорию.

Она замерла. Пальцы, поправлявшие полено, сжались так, что костяшки побелели.

– Это долгая история, Изгой. И не для чутких ушей.

– У меня, кажется, нет больше дел, – тихо сказал Орион. – Кроме как слушать.

Моргана не отвечала так долго, что он уже решил, что перешел границу. Она сидела, уставившись в огонь, ее лицо было маской, за которой бушевала буря. Когда она наконец заговорила, ее голос был тихим, ровным, лишенным интонаций, будто она читала доклад о погоде в давно умершем городе.

– Меня звали Элейн. Не Моргана. Элейн де Монфор. Это было в Лангедоке, в конце XIII века. Я была не дворянкой, но дочерью уважаемого лекаря и аптекаря. Мой отец… он верил, что мир можно понять через его составные части. Травы, минералы, металлы. Он учил меня читать по латыни, пока другие девочки учились вышивать. Я полюбила это. Любила запах сушеного шалфея и мирры в нашей мастерской, тяжесть медной ступки в руке, тайну превращений в реторте. Я искала не философский камень. Я искала… суть. Принцип исцеления, скрытый в природе вещей.

Она сделала глоток из глиняной кружки, стоявшей у ее ног.

– Ко мне приходили лечиться. И не только от лихорадки или сломанной кости. От тоски. От бесплодия. От ночных кошмаров. Я помогала, как могла. Травяными сборами, диетами, разговорами. И у меня получалось. Слишком хорошо получалось. Слухи поползли. Сначала шепотом: «Дева-целительница». Потом громче: «Белая ведьма». А потом… пришли мужчины в черном. С крестами и страхом в глазах. Они нашли в моей мастерской сушеный белену и мандрагору. Нашли книги с символами, которые они не могли прочесть. Нашли мои дневники, где я описывала сны пациентов как симптомы. Для них это было доказательство. Доказательство договора с Дьяволом.

Огонь трещал, пожирая полено. Тени плясали на ее лице, делая его то старше, то моложе.

– Допросы были… краткими. Они не были заинтересованы в истине. Им нужна была виновная. Очередная ведьма, чтобы люди не забывали, кто здесь хозяин. Мой отец умер в тюрьме, не выдержав пыток. Меня… меня приговорили к очищению огнем. Публично. На главной площади.

Она замолчала. В тишине было слышно, как сжимается ее горло.

– Я помню все. Холод каменного пола в камере. Запах страха и мочи. Скрип телеги, везущей меня к костру. Лица толпы – оскаленные, жаждущие зрелища. И главное – запах. Смола на поленьях. Пахучие травы, которые они кидали в огонь, чтобы заглушить вонь горелого мяса. Мой собственный запах страха, острый, как у зверька.

Орион слушал, не дыша. Его небесное бесстрастие трещало по швам. Он видел тысячи смертей, но всегда со стороны, как часть статистики плана. Он никогда не чувствовал их.

– И вот я стою, привязанная к столбу, – продолжала она тем же мертвым голосом. – Пламя уже лижет мне ноги. Боль… это даже не боль. Это вселенная, состоящая из огня. И в этот момент, в самый пик этой агонии, я услышала Голос. Не в ушах. Внутри. Он был сладким, как мед, и холодным, как лед в глубине колодца. Он сказал: «Ты хочешь жить? Хочешь отомстить? Я дам тебе и то, и другое. Цена – ты сама.» И я… – ее голос надломился, впервые за всю исповедь. – Я сказала «Да». Захрипела этим «да» сквозь дым и собственную жажду жизни. Я согласилась на все. На что угодно.

Костер полыхал, освещая слезу, которая, не упав, застыла у нее на реснице.

– Очнулась я не в Аду. Я очнулась в пепле. Остывающем пепле своего же костра. Вокруг – пустая площадь, ворох черного угля и обгорелые кости столба. Я была цела. Более чем цела. Я была… наполнена. Новой силой. Темной, липкой, сладкой. Я чувствовала каждый камень под ногами, каждый след страха в воздухе, оставленный толпой. И первое, что я сделала… я нашла того самого инквизитора, что вел мой процесс. Он молился в своей комнате. Я вошла без стука. Он обернулся, увидел меня – живую, невредимую, с глазами, в которых горел отраженный адский огонь – и умер от разрыва сердца. Просто упал. И я… я смеялась. Звенящим, ненастоящим смехом, который звучал как похоронный колокол. Я отомстила. Получила то, что хотела.

Она выдохнула, и казалось, что с этим выдохом из нее выходит последнее тепло.

– А потом я поняла, что цена была не в том, что я отдала душу. Цена была в другом. Огонь костра выжег во мне не только плоть. Он выжег… простые вещи. Запах дождя на траве перестал радовать. Вкус спелого персика стал просто набором химических компонентов. Детский смех начал раздражать, как скрип не смазанного колеса. Я получила вечную жизнь, силу, возможность менять реальность по своему желанию… и потеряла способность радоваться. Любви, красоте, тихому утру. Я стала идеальным инструментом мести и страдания. И таким инструментом я и была все эти века. Пока не встретила тебя.

Тишина, воцарившаяся после ее слов, была иного качества. Она не была неловкой. Она была монументальной. Полной и всепоглощающей, как тишина в гробнице. Орион смотрел на нее – на сгорбленную фигуру у огня, на руки, сжатые в бессильных кулаках, на лицо, с которого наконец скатилась та самая слеза, оставив блестящую дорожку на щеке. Он не видел демона. Он видел последний пепелище человеческой души, замороженное в вечном наказании за один отчаянный выбор.

Его собственная тоска, его смутное недовольство вечным порядком, внезапно показалось ему детским, наивным нытьем. Он тосковал по свободе. Она прокляла свою.

– Я… не знаю, что сказать, – наконец выдавил он, и слова прозвучали жалко и глупо.

– Ничего и не говори, – отозвалась она, не поднимая головы. – Я не для сочувствия рассказывала. Просто… чтобы ты знал. Кто или что тебя спасло. Не благородная демоница, а испепеленная ведьма, которая до сих пор чувствует жар того костра на своей коже. Каждую. Секунду.

Орион поднялся. Медленно, превозмогая слабость, он подошел к костру и сел напротив нее, на грубый, вырезанный из корня обрубок. Пламя теперь освещало их обоих, бросая двойные тени на стены.

– Я тоже хотел сказать тебе «спасибо», – начал он тихо. – Но после твоего рассказа… это слово кажется таким же пустым.

– Оно и есть пустое, – согласилась она. – Слова вообще ничего не стоят. Только поступки.

– Тогда позволь мне рассказать о своем поступке. О том, что привело меня сюда, – сказал Орион. Он смотрел не на нее, а на свои руки – бывшие руки ангела, теперь просто руки. – Ты говорила о потере способности чувствовать. У меня… ее никогда и не было. Я был создан с определенным набором функций: наблюдать, анализировать, корректировать в соответствии с планом. Радость? Грусть? Ярость? Это были просто… метки в отчете. «Эмоциональная вспышка, уровень 7, требуется успокоение». Я направлял потерянных детей к матерям и не чувствовал тепла от их объятий. Я предотвращал катастрофы и не чувствовал облегчения спасенных. Я был совершенным инструментом. И самым несчастным существом во вселенной, потому что даже не понимал, что такое несчастье. Я просто… существовал. В золотой, бесконечной, безупречной клетке, где каждое мое движение, каждая мысль была предсказана за миллионы лет до моего рождения.

Он впервые озвучивал это вслух. И с каждым словом камень на душе становился легче, но и боль – острее.

– А потом я увидел тебя. И ты показала мне не искушение, не зло… ты показала мне хаос. Настоящий, живой, непредсказуемый хаос человеческих чувств, вывернутых наизнанку. И в этом хаосе было больше жизни, чем во всех моих веках безупречной службы. Ты сказала, что я светился так ярко, что слепил сам себя. Ты была права. Я ослеплен порядком. И когда я увидел тебя в той сети… когда я увидел эту «казнь» … я понял. Это был не акт праведного гнева. Это был акт страха. Страха системы перед тем, что выходит за ее рамки. И я не мог быть частью этого страха. Даже если это стоило мне всего.

Он поднял на нее взгляд. Ее глаза, отражавшие пламя, были пристально устремлены на него.

– Ты потеряла способность чувствовать радость, – сказал он. – А я только сейчас начинаю понимать, что это вообще такое. Что такое чувствовать. Даже боль. Даже страх. Даже эту… леденящую пустоту, где раньше была моя вера. Она моя. Не их. И в этом есть своя… странная свобода.

Моргана медленно покачала головой. Но в ее взгляде уже не было ни горечи, ни насмешки.

– Мы с тобой – два уродца, Орион. Ты – ангел, тоскующий по хаосу. Я – демон, тоскующая по покою. Мы идем с противоположных концов света, чтобы встретиться в одной точке – в точке потери.

– Может быть, не потери, – осторожно сказал он. – Может быть, в точке обмена. Ты научила меня ценить несовершенство. А я… может быть, я могу напомнить тебе, что честь и долг – это не всегда цепь. Иногда это просто… выбор. Даже если он приводит сюда.

Она снова замолчала, долго смотря на него. Потом ее рука потянулась к кружке, но вместо этого она взяла другую, пустую, налила из черного глиняного кувшина воды и протянула ему.

– Пей. Обезвоживание – единственная вещь, которая может убить тебя сейчас быстрее, чем ангелы.

Он принял кружку. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. Не было резонанса, как тогда в клубе. Было просто прикосновение. Человеческое. Теплое.

– Спасибо, – сказал он, и на этот раз слово не было пустым.

– Не за что, – ответила она, и впервые за весь вечер в ее голосе прозвучала не усталость, а тихая, едва уловимая теплота. – Просто долг. И, возможно… немного любопытства. Интересно, куда приведут друг друга два потерянных уродца.

Они сидели у огня, не нуждаясь больше в словах. Снаружи, в бескрайней тьме межмирья, бушевали бури и велись вечные охоты. Но здесь, в этой сплетенной из корней пещере, в круге света от костра, царил хрупкий, немыслимый мир. Враг стал исповедником. Ангел – изгоем. И в тишине между ними рождалось нечто новое. Не дружба. Не любовь. Пока еще нечто безымянное. Понимание. Понимание того, что ты не один в своей боли. И что иногда спасение приходит из самого неожиданного, самого темного места.