Читать книгу Падшие - - Страница 3

Маркус вёл колонну из нескольких десятков машин по растрескавшемуся асфальту. Дорога давно утратила очертания: трещины расползлись, края осыпались, и каждое колесо отзывалось глухим, тянущимся гулом, который вплетался в далёкий вой ветра. Тот бродил между холмами, срывался в низины и исчезал в тёмной чаще лесов.

Под ладонью руль казался раскалённым, но Маркус этого не чувствовал. Жара не было. Было лишь плотное и вязкое напряжение, оседавшее в плечах и груди. Давили решения, принятые слишком быстро и одновременно слишком поздно. Давила ответственность, от которой нельзя было отвернуться или переложить на кого‑то ещё. Уставшие глаза безостановочно следили за серой лентой дороги, но мысли снова и снова разрывались между тем, что осталось позади, и тем, что ждало впереди.

В зеркале заднего вида дрожала цепочка тусклых фар. За каждым пятном света бились живые сердца. Семьи. Судьбы, переплетённые страхом и надеждой. Те самые люди, за жизни которых Маркус взял на себя ответственность пять долгих лет назад и тащил эту ношу, не позволяя себе согнуться. Внутри колонны висела плотная, осязаемая тишина, которую нарушал лишь шум двигателей и редкий треск раций – сухие команды и короткие переклички, в которых не было места ненужным эмоциям.

Тео сидел рядом, привычно сползши по спинке сиденья, но за его внешней расслабленностью скрывалась натянутая струна. Он медленно перекатывал между пальцами пустую гильзу. Металл тускло поблескивал, гипнотизируя своим ритмичным движением, и тихо щёлкал, касаясь ногтей. Этот звук был почти незаметен, но Маркус слышал его слишком хорошо. Когда‑то давно маленькая латунная деталь из обычной пули превратилась невыносимую боль и память о том, что Дакстон Хаф сделал с его матерью.

Она была лучшим и, по сути, единственным по‑настоящему выдающимся учёным на Эпсилоне. И при этом оставалась человеком. Она отказалась превращать лабораторию в скотобойню и выкачивать кровь ради костного мозга особенных детей – тех, кого военные находили в поселениях, вырывали из рук матерей и тащили в лаборатории, прикрываясь словами о будущем человечества.

Дети с гетерохромией, родившиеся после катастрофы, стали для системы ресурсом – ключом к вакцине, которую отчаянно пытались создать после выхода из бункеров семь лет назад. В какой‑то момент учёные выяснили, что их кровь обладала уникальными свойствами: в ней присутствовал геном, которого никогда прежде не существовало в человеческой ДНК. Открытие, способное спасти миллионы, обернулось приговором для единиц. И именно за отказ превратить этих детей в расходный материал Хаф забрал жизнь у женщины, которая посмела сказать ему «нет».

Вирус не просто вызывал мутацию – он стал неотъемлемой частью самого существования людей и животных. Годы исследований вскрыли пугающую правду: его клетки уже дремали в крови каждого, кто жил на поверхности, или хоть раз покинул стерильные стены убежищ и вдохнул зараженный воздух. Это открытие превратило всех выживших – всех тех, кто пытался построить подобие жизни в руинах поселений или одиноких домах – в живые мишени. В глазах людей из бункеров они стали носителями смерти, подлежащими зачистке.

Но у вируса была своя извращённая логика. Его концентрация в крови обычного человека оставалась ничтожно малой – недостаточной для запуска превращения. Чтобы механизм мутации щелкнул, требовался катализатор: глоток отравленной воды, кусок заражённой плоти или прямой контакт с одним из тех, кто уже потерял человеческий облик. Одной царапины грязным когтем хватало, чтобы запустить необратимый процесс распада личности и тела.

При этом попадание крови претов на неповреждённую кожу не несло угрозы – она просто не впитывалась. Чёрная густая субстанция претов ложилась на тело плотной, маслянистой пленкой, которую почти невозможно смыть. Но пока на коже не было открытых ран, человек оставался в безопасности – балансировал на грани бездны, но не падал в неё.

Впрочем, хозяева бункеров не спешили истреблять своих «подданных». Люди были ресурсом – расходным материалом, необходимым Дакстону и его союзникам из других секторов: Альфы, Лямбды, Омикрона, Фи, и других. Система работала отлаженно, перемалывая жизни, пока механизм не давал сбой.

Даже на Тэте когда‑то был «свой» человек, пока пять лет назад ошибка местных учёных и преступная халатность охраны не превратили целый бункер в братскую могилу, где произошло массовое заражение. Тэта стала гноящейся раной на карте и напоминанием о хрупкости их контроля.

Доктор Кора Аттвуд стала единственной, кто посмел взглянуть в лицо этому безумию и открыто бросить вызов Дакстону. Она отказалась проводить эксперименты над детьми. Видеть, как под ножами и шприцами угасают невинные, было выше её сил. Принципиальность сделала её личным врагом Хафа.

Попытка спасти двух последних выживших малышей и вывезти их из ада Эпсилона, стала её смертным приговором. Дакстон не прощал неповиновения. Он не просто убил её. Он устроил показательную казнь, кровавый спектакль, призванный выжечь страх в сердцах всех, кто в будущем решит бросить вызов системе.

Тео видел всё. Тогда он был слишком юн, чтобы вмешаться и остановить палача, но достаточно взрослым, чтобы каждая деталь этого дня врезалась в память навсегда: звук выстрела, падение тела, тяжелая тишина после.

Пустая гильза, которую он теперь бесконечно перекатывал между пальцев, была тем самым куском металла, что оборвал жизнь его матери. Это был не просто сувенир, а ледяной осколок ненависти – талисман, приведший его к сегодняшнему дню. Эта штука выковала его характер, превратила испуганного мальчика в человека, способного держать в руках оружие.

Смерть доктора Аттвуд должна была сломить волю обитателей Эпсилона, но Дакстон просчитался. Жертва Коры не посеяла покорность – она разожгла ярость. Её гибель отозвалась эхом в душах тех, кто больше не мог терпеть.

Сын Коры, Тео Аттвуд, и двое его ближайших друзей – Маркус Арден и Айкер Фреджайл – приняли этот вызов. Для них смерть Коры стала точкой невозврата, моментом, когда они окончательно поняли: быть частью этого бесконечного кошмара больше нельзя. Его нужно уничтожить.

В семнадцать лет Маркус первым решил, что они больше не могут оставаться на Эпсилоне. В то время он был молодым, но ещё недостаточно опытным солдатом – тем, кого из него выращивали с тринадцати лет. Но, в то же время он понимал: Дакстон использовал смерть Коры не только как наказание, но и как инструмент пропаганды среди жителей всех бункеров. Все должны были знать, что неповиновение карается немедленно и жестоко. Но у Маркуса вместо страха поступок Дакстона породил другую эмоцию – ярость. И эта ярость была живым огнём, что до сих пор горел внутри него.

Пламя этой ярости не угасло даже спустя годы. Оно только усиливалось – с каждым телом, брошенным под опыты, с каждой смертью, которую он не мог предотвратить, и с каждым предательством, за которым стояли их же люди.

Дакстон считал, что страх – лучший способ управлять массами. Но в случае с Маркусом он добился обратного: сформировал из мальчишки, когда‑то потерявшего всё, не просто бойца, а лидера, способного вести за собой. Именно поэтому он ушёл. Увёл за собой других. И именно поэтому он стал угрозой, которую нужно было устранить любой ценой.

Тео продолжал молча крутить гильзу. Его глаза были устремлены в лобовое стекло, но в них не отражалось ничего, кроме застывших на поверхности воспоминаний боли. Он не жаловался. Никогда. Но Маркус знал: всё это – их бегство, их борьба, даже сама Тэта – были не мечтой о новом мире, а попыткой оправдать потери. Сделать так, чтобы хотя бы смерть Коры не оказалась напрасной.

Маркус крепче сжал руль. В воздухе кабины сгущалось напряжение – осязаемое, плотное, давящее на виски. Что‑то было не так. Слишком спокойно. Слишком тихо. А он никогда не доверял тишине.

Динамик рации ожил, выплёвывая сухие отчёты, которые лишь усиливали его тревогу:

– Квадрат сто два – чисто.

Голос звучал ровно и слишком механически.

– Квадраты сто четырнадцать и сто пятнадцать – чисто, – спустя минуту отозвался другой.

– Квадрат восемьдесят девять – движения нет.

Маркус едва ощутимо напрягся. Тесса дала им чёткие координаты. По её данным, здесь должно было быть полным‑полно претов – по меньшей мере два крупных полчища, грозивших слиться в единую живую массу. Но вместо рёва мутантов и запаха гнили их встречала пустота. Сообщения лишь о редких, заблудившихся мутантах начинали наводить его на нехорошие мысли.

Он вытащил из нагрудного кармана рацию ближней связи, не отрывая воспалённого взгляда от дороги.

– Грета, время последнего контакта с Тессой?

В ожидании ответа Маркус навалился локтем на подлокотник, прижав пластик устройства к губам. Он продолжал уверенно вести машину одной рукой, пока что‑то глубоко внутри беспокоило и напрягало – но он не мог понять, что именно.

– Около двух часов назад, – голос Греты прозвучал почти сразу.

Маркус швырнул рацию к прикуривателю и резко потянулся к панели, срывая с крепления основной коммуникатор. Пыльцы быстро набрали нужную частоту.

– Тесса.

Его голос не выражал ничего, кроме ледяного спокойствия, за которым пряталась злость. Ему было плевать, обидит её этот тон или нет. Поведение девушки в последние месяцы вызывало лишь раздражение: её эмоциональная нестабильность становилась угрозой для всей группы.

Рация ответила ему лишь треском статических помех. Маркус нахмурился, на секунду оторвав взгляд от серой ленты асфальта, чтобы проверить уровень сигнала. Связь работала идеально. Молчала только она.

– Квадраты девяносто один и сто три – чисто, – прорезал эфир очередной доклад.

– Тесса, приём, – повторил Маркус, чеканя каждое слово.

Тишина.

Почувствовав перемену настроения друга, Тео мгновенно подобрался, отбросив прежнюю расслабленность. Его взгляд впился в профиль Маркуса, сканируя эмоции.

– Маркус, здесь что‑то не так… – снова раздался голос Греты, но теперь в нём звенели совсем другие ноты.

Тео перехватил рацию у прикуривателя:

– Конкретнее?

– Ни вертушки, ни дроны не засекли ни одного полчища, или хотя бы мелкой стаи претов, – ответила она. Её голос дрогнул и это не осталось незамеченным ни для одного из них. – Ничего вокруг.

Маркус вырвал рацию из рук Тео:

– Ты уверена?

– Абсолютно. Мы проверили всё. Даже расширили радиус поиска за пределы нужных квадратов. Ничего.

Маркус вцепился в руль так, что кожа на костяшках натянулась до предела. Внутри закипала смесь тревоги и злости. Он не привык сомневаться, но молчание Тессы и стерильная чистота секторов, которые должны были стать полем боя для огромной армии, складывались в уродливую картину в его голове.

«Что за дерьмо здесь происходит?» – фраза, которая пронеслась в голове у каждого.

Прежде чем Маркус попытался ещё раз связаться с Тессой или теми немногочисленными людьми, что остались на Тэте отслеживать ситуацию со спутников, эфир разорвал звук из канала дальней связи.

Шипение, что длилось мучительно долго, выворачивая жилы.

– Это…

Слабый, едва различимый голос пробился сквозь помехи – голос, который Маркус и Тео узнали бы среди любого хаоса, на краю любой пропасти.

– Это Айкер…

Фразу оборвал сдавленный, влажный кашель – звук жидкости, рвущейся наружу. Тяжело, вязко, с хрипом, от которого по позвоночнику Маркуса пробежал озноб.

Он дёрнул руль вправо, отчего машину повело, а колёса взвизгнули. Хаммер резко остановился у обочины; фары вырезали из темноты серые силуэты начавших осыпаться деревьев. Вся колонна, проехав мимо, начала тормозить одна за другой, выстраиваясь вдоль дороги.

– Айкер, что происходит?

Голос Маркуса прозвучал жёстче, чем он хотел. Пальцы до боли и онемения сжали рацию. Он уже знал – ещё до ответа. Знал, что произошло что‑то по‑настоящему дерьмовое.

Из динамика раздался тяжёлый вдох, потом снова кашель – долгий, изматывающий. И пауза. Такая длинная, что в неё успевали провалиться все мысли, догадки и страх.

– Тесса… – Айкер едва выговорил имя. Хрип вырвался так, будто он говорил через застывшую в горле кровь.

Маркус замер, а Тео рывком потянулся к панели, схватил запасную рацию и настроил нужную частоту, чтобы выйти на Купера – на кого угодно, кто мог хоть что‑то сделать.

– Маркус! Что происходит?! – раздался взволнованный голос Греты.

Он её не услышал. Или сознание просто выстроило стену, защищаясь от того, что должно было прозвучать.

– Это ловушка… – наконец закончил Айкер.

Мир вокруг захлебнулся. Время потеряло опору и замерло, превратившись в вязкую, неподвижную субстанцию. Одно короткое слово вскрыло реальность, обнажив гнилую правду. Оно ударило наотмашь – без единого промаха.

В голове вспыхнули детали: координаты, которые Тесса передала с такой уверенностью и лёгкостью; подозрительно чистые маршруты; отсутствие тварей там, где они должны были быть. И её молчание. Тишина, которая до этого казалась удачей, теперь обернулась тугой петлёй на шее.

– Объясни, – Маркус выцедил это слово сквозь зубы.

Голос звучал слишком механически, но внутри уже закипал гнев. Но он был направлен не на Айкера, а на собственную слепоту. На то, что позволил себе довериться.

– Нет никаких… полчищ, – Айкер едва держался. В каждом его слове чувствовалась боль. – Тесса и Амелия… Они… они забрали её, Маркус… Они забрали Мэди… и Лео…

Внутренности Маркуса будто превратились в лёд и рухнули куда‑то в пустоту. Кровь отхлынула от лица, оставив после себя лишь мертвенную бледность.

Вокруг всё померкло: исчез гул моторов, смолкли голоса в рации, перестал выть ветер. Остался только оглушительный ритм собственного сердца, бьющий в перепонки, и слова Айкера, которые продолжали кромсать сознание. Грудь сдавило настолько, что Маркус не мог сделать полноценный вдох.

Тео рядом казался таким же потрясённым, но Маркус едва это замечал. Его личный ад теперь состоял из одного единственного факта: Мэди и Лео были в руках предателей – в руках Тессы и Амелии.

Он перевёл пустой, отрешённый взгляд на рацию, после чего бросил её на панель и вышел из машины, не заботясь о том, чтобы закрыть дверь. Подошёл к капоту и упёрся в него руками, склонив голову.

Как?

Как он не увидел этого раньше?

Как Тесса могла предать его? Их?

Как она могла поддаться Амелии?

Амелия. Это имя обожгло ядом. Она всегда была бомбой замедленного действия – сумасшедшей, взращённой на жестокости своего отца. Все её поступки, вся грязь последних лет вопили о том, что она психопатка – неуправляемая и опасная.

Маркус знал это. Пытался контролировать, пытался играть в дипломатию, убеждать, внушать остатки морали. Но всё это было лишь попыткой договориться с голодным зверем. Но зверь выждал и нанёс удар. Он недооценил её. И переоценил Тессу.

В этот момент тишину разорвал крик. К нему бежал Остин, и его ярость была почти осязаемой.

– Что всё это значит?! – орал он так, что жилы на его шее вздулись, а голос превратился в сорванный хрип. – Что это значит, чёрт тебя дери, Маркус?!

Он бежал почти не разбирая дороги, спотыкаясь о камни и обломки асфальта.

– Остин, успокойся! – Грета догоняла его, задыхаясь. Её голос дрожал, звучал тонко и надломленно, а на глазах уже блестели слёзы, которые она отчаянно пыталась удержать.

Как и все, она была потрясена тем, что услышала. Она отказывалась понимать и принимать тот факт, что Тесса могла так поступить с ними. С Амелией ей было всё ясно. Их общее детство на Эпсилоне было пропитано ядом её натуры.

Грета помнила, как Амелия с малых лет виртуозно выворачивала любую беседу в свою пользу, как перекраивала чужую волю, подчиняя людей своим капризам. Она годами методично выжимала все соки из Маркуса, превращая его жизнь в руины. Грета знала, что внутри Амелии растёт нечто уродливое, знала, что однажды это прорвётся наружу гноем и кровью… Но не в таком масштабе. Не в союзе с той, кому они доверяли прикрывать свои спины.

Остин налетел на Маркуса, мёртвой хваткой вцепился в его плечо и дёрнул на себя, заставляя обернуться.

– Ты слышишь меня?! Где мои дети?! Что с моими детьми?!

Голос дрожал. Он срывался, ломался на каждом слове. Остин был на грани: ещё шаг – и он либо бросится в драку, либо рухнет на землю и разрыдается, не в силах удержать то, что разрывало его изнутри.

Маркус не сопротивлялся. Он молча позволил ему трясти себя, глядя на него тяжёлым, мёртвым взглядом. Под кожей на скулах ходили желваки – единственный признак той мучительной бури, что бушевала в нём. Каждый удар сердца отдавался в голове набатом: «Твоя вина. Твоя вина».

– Ты должен был защищать их! Ты обещал! – Остин перехватил его за ворот куртки, сминая плотную ткань в кулаках. – Я убью тебя, ублюдок… Слышишь?! Убью собственными руками, если с ними что‑то случится. Если с их головы упадёт хоть волос…

– Остин, хватит! Перестань! – взмолилась Грета, навалившись на его руку и пытаясь разжать пальцы. Но её усилия были призрачными, слишком ничтожными на фоне его слепой ярости.

Маркус стоял неподвижно, позволяя Остину выплёскивать эту жгучую, неконтролируемую злость. Он принимал каждый удар, каждое обвинение, потому что понимал: никакие слова сейчас не залечат эти раны. Внутри него самого выл и крушил всё на пути настоящий ураган. Страх за Мэди и Лео смешивался с удушающим гневом на самого себя. Он слишком долго закрывал глаза, слишком долго игнорировал ту ядовитую желчь, которую Тесса выплёскивала на окружающих, шаг за шагом вытравливая в себе остатки человечности. Его доверие стало её оружием.

В этот момент внутри него что‑то окончательно перегорело. Сожаления исчезли, оставив после себя лишь голый, стерильный расчёт. Он убьёт Тессу. Медленно и мучительно. Сотрёт с лица этой планеты Амелию и каждого, кто подал им руку помощи в этом предательстве. Это был не просто гнев – это был смертный приговор, который он уже подписал в своей голове.

– Убери руки, Остин, – наконец сказал Маркус низким, глухим голосом.

Его взгляд, потяжелевший от кипевшей ненависти, встретился с глазами Остина. В этом взгляде не было просьбы о прощении – только готовность идти до конца.

Остин замер. Его тяжёлое, рваное дыхание опаляло воздух между ними. Грета наконец оттолкнула его и встала между мужчинами, словно живой щит. Её тело напряглось, готовое принять удар. В её глазах мелькнуло отчаяние – кого защищать?

В этом безумии, затеянном двумя тварями за их спинами, не было виновных – только пострадавшие

– Вызовите сюда вертушку, – громко приказал Маркус.

Его голос хлестнул по нервам подчинённых. Несколько человек тут же сорвались с мест, вызывая ближайший борт в рации. Статика эфира смешивалась с гулом крови в ушах.

В этот момент к Маркусу приблизился Тео.

– На минуту, – сказал он едва слышно.

Один только вид, выражение в глазах – что‑то окончательное и непоправимое – заставило всё внутри Маркуса снова обрушиться, рухнуть туда, где, казалось, уже не осталось ничего целого.

Тео отвёл Маркуса как можно дальше от Остина, чтобы тот не смог услышать то, что он собирался ему рассказать.

– Маркус… Брат, – Тео медлил, ведь то, что он узнал, заставило все его внутренности скрутиться в один большой тугой узел. – Купер, Клэр и другие врачи… они спустились на двадцать пятый уровень – туда, где был Айкер…

– Ближе к делу, – рявкнул Маркус.

Тео понимал природу этой ярости. Он знал, что Мэди стала для друга не просто очередным спасённым из пустошей человеком, а единственным светом в той беспросветной тьме, которой стала их жизнь.

Последний раз Маркус позволял себе такие чувства пять лет назад – ещё до прихода на Тэту, но даже тогда всё было иначе. С Мэди всё было глубже.

Тео видел, как его друг, выжженный борьбой и потерями, буквально оживал рядом с этой девчонкой. Она не была забитой жертвой. Несмотря на хрупкость и всё то дерьмо, через которое ей пришлось пройти, в ней жил несгибаемый стержень. И именно это притягивало Маркуса.

Тео замечал то, что они сами упорно пытались скрыть за холодным безразличием: случайные взгляды, полные невысказанного, и мимолётные прикосновения, от которых обоих прошибало невидимым током. Между ними вибрировала такая химия, какой у Маркуса не было ни с одной женщиной – и уж тем более её не существовало между Мэди и Айкером. Они оба буквально кричали о том, как их тянет друг к другу, но продолжали играть в прятки с собственными чувствами.

– Мэди, она… – Тео быстро вдохнул и выдохнул, пытаясь собрать остатки решимости, которая начала испаряться сразу после того, как в эфире прозвучал голос их общего друга. – Айкер успел передать Куперу… Тесса выстрелила в него. А Мэди… она бросилась наперерез, пыталась закрыть его собой и…

Тео осёкся. Тяжёлый, тугой комок, вставший поперёк горла, не дал договорить, но Маркусу не требовалось продолжение. Слова «выстрелила» и «закрыть собой» уже прозвучали слишком отчётливо, вонзившись в мозг раскалёнными иглами. В груди что‑то с оглушительным треском лопнуло. Сердце болезненно сжималось – до онемения, до острой, почти физической боли, – и каждый его удар теперь приносил лишь мучение.

Мир начал стремительно терять краски и звуки. Где‑то на периферии сознания Грета продолжала спорить с Остином, военные выкрикивали позывные в рации, гудели моторы хаммеров… Но всё это доносилось словно из‑под толщи густой воды – приглушённо и неважно. Маркус перестал чувствовать землю под ногами.

Он с силой упёрся ладонями в раскалённый металл капота, низко опустив голову. В жилах вместо крови пульсировала лава, выжигая всё изнутри, а дрожь грозила вот‑вот разорвать тело на части. Челюсти свело мёртвой хваткой – в голове, заполняя всё сознание, гремел лишь один беззвучный рёв из гнева и бессилия.

Перед глазами, заменяя реальность, всплывали жуткие картины: Мэди на холодном полу, её кровь, медленно растекающаяся по бетону, угасающий взгляд. И рядом – торжествующая, издевательская ухмылка Тессы. И Амелия, впитывающая чужую агонию с тем самым безумным наслаждением, которое всегда было её истинной сутью.

Желваки на его скулах окаменели. Маркус до боли зажмурился, вжимая веки в глазницы, пытаясь физически вытолкнуть из головы образы окровавленной девушки. Рассудок балансировал на краю бездны, угрожая сорваться в чистое безумие, но он вцепился в остатки самообладания. Он не имел права на слабость – не сейчас, когда жизни выживших зависели от того, сможет ли он удержать в узде хаос, пожирающий его изнутри.

Тео осторожно коснулся плеча друга, чувствуя, как тот с трудом держит себя в руках.

– Маркус, вертушка села. Пора, – тихо сказал он, хотя сам едва держался. Он пытался сохранять лицо, но слова о том, что Мэди закрыла собой Айкера, выжгли в его душе дыру. Тесса стреляла на поражение. Это означало, что у Мэди могла быть серьёзная рана. Если пуля предназначалась взрослому мужчине, для хрупкой девочки она могла стать смертельным приговором.

Маркус сделал глубокий, надсадный вдох и резко выпрямился. Обернувшись, он обвёл взглядом своих людей: они замерли, глядя на него с немым ожиданием приказа. Огромные лопасти вертолёта с яростным свистом рассекали воздух, поднимая клубы удушливой пыли. Не проронив ни слова, он зашагал к машине. Каждое движение давалось ему с трудом. На плечи с невыносимой тяжестью давил вес всего этого изуродованного, умирающего мира. Пыль вихрилась вокруг, липла к одежде и забивалась в лёгкие, но Маркус ничего не замечал. Его взгляд был прикован к рокочущей стальной птице впереди. Тео шёл плечом к плечу, до белизны сжимая в кулаке гильзу.

Остин и несколько бойцов нырнули в пылевое облако следом. Глаза мужчины горели тёмным, лихорадочным блеском – смесью чистого отчаяния и жажды мести.

Внутри кабины было тесно. Запах керосина, старой кожи и застарелого пота мгновенно забил лёгкие. Маркус рухнул в кресло рядом с пилотом; его пальцы мёртвой хваткой вцепились в гарнитуру, отчего пластик жалобно скрипнул, готовый лопнуть под напором силы. Остин тяжело осел позади: его дыхание напоминало хрип раненого зверя, а взгляд был направлен в пустоту. Тео пристегнулся рядом – его лицо тут же превратилось в неподвижную бледную маску.

Гул двигателя нарастал, заглушая всё, кроме мыслей Маркуса, которые бились в голове, как молот: «Мэди. Лео. Я иду за вами».

– Взлетай, – приказал он пилоту резким, словно удар хлыста, голосом.

Вертолёт вздрогнул, оторвался от асфальта и резко взмыл вверх. Дорога внизу – серая, растрескавшаяся, усеянная машинами и людьми – начала стремительно отдаляться, растворяясь в тёмных сумерках. Маркус смотрел вперёд; его глаза сузились, ловя каждую тень на горизонте, как будто там, в сгущающейся с каждой секундой тьме, он мог найти их.

– Сколько до Тэты? – глухо спросил он.

Пилот бросил быстрый взгляд на приборную панель и на мгновение замялся, чувствуя исходящую от командира ауру смерти.

– Около пятидесяти минут, Маркус, но…

– Что «но»? – резко перебил он.

– Топлива в обрез. Его хватит только чтобы долететь до бункера. На поисковый облёт территории ресурсов не останется.

Маркус повернул голову так резко, что шейные позвонки отчётливо хрустнули. Его взгляд вонзился в пилота, как раскалённый нож, и на секунду в кабине повисла тишина. Внутри него вновь всё сжалось. Ярость – горячая, неудержимая – хлынула в вены, но он заставил себя глубоко дышать. Его челюсть напряглась, а желваки заходили под кожей.

– Повтори, – сказал он, и голос его был низким, почти рычащим.

Пилот сглотнул, его пальцы дрогнули на штурвале.

– Бак на исходе, – более уверенно сказал пилот. – Резерв был задействован не так давно.

Маркус стиснул зубы так, что в висках запульсировала тупая, изматывающая боль. Он смотрел в окно, где небо уже окончательно налилось чернильной тьмой, и физически ощущал, как время – их единственный шанс – утекает прочь. Каждая секунда увеличивала расстояние между ними. Каждая секунда могла стать для них последним вздохом.

Но его разум продолжал анализировать: Лео они не тронут. Мальчик слишком ценен для Дакстона – он ресурс и ключ. А вот Мэди… Её жизнь для них не стоила и ломаного гроша.

Он закрыл глаза всего на миг, но этого хватило, чтобы вновь увидеть её: кровь на холодном полу, угасающий взгляд, её руку, тянущуюся к нему. И Лео – напуганного, прижавшегося к сестре, с глазами, полными слёз.

Маркус сжал кулаки так, что ногти вошли в ладони, оставляя на коже багровые полумесяцы. Бессилие жгло изнутри сильнее любой раны. Он не мог их бросить. Не мог.

– Жми до Тэты, – приказал он, открывая глаза. – Максимальная скорость. Дозаправка. Полный резерв. Мы должны быть в воздухе сразу, как только баки наполнятся.

– Принято, – коротко отозвался пилот.

Вертолёт накренился, и за окнами вновь поплыло бесконечное тёмно‑серое марево пустоши. Казалось, сама земля, истерзанная и мёртвая, взирала на них снизу вверх с немым укором.

Пилот, стиснув зубы, гнал машину на пределе её возможностей, срезая углы и игнорируя все протоколы безопасности и схемы захода. Когда впереди наконец выплыл знакомый контур холма с ярко освещёнными, ржавыми воротами, Маркус почувствовал, как в груди затягивается ледяной узел. Тэта сейчас казалась ему лишь вре́менной остановкой в аду.

Его ботинки ударились о пол прежде, чем пилот успел заглушить двигатель. Пыль ещё не осела, но Маркус уже сканировал пространство вокруг. Его взгляд был цепким и хищным: он искал признаки жизни, искал тех, кто мог дать ответы, и в то же время боялся увидеть то, что подтвердит его худшие опасения.

Ангар встретил его мёртвой тишиной. Не было привычной суеты, криков команд, стука сапог по металлу. Только приглушённый вой сирены и красный пульсирующий свет, который превращал знакомое место в кровавый лабиринт из бетонных стен и техники.

Маркус шагнул на бетон, не дожидаясь, пока лопасти полностью остановятся. Ветер от винтов трепал его куртку, но он не замечал этого. Его взгляд уже искал – кого угодно, кто мог бы объяснить, рассказать, показать. Но вокруг было лишь безмолвие. Он сделал шаг. Потом ещё один.

Гул лопастей постепенно стихал за спиной, растворяясь в давящей тишине. Его взгляд скользил по пространству: по корпусам машин, по лицам немногих людей, застывших у дальней стены.

Он остановился посреди ангара, и первое, что почувствовал, – запах. Металл, керосин и… кровь. Он опустил взгляд и увидел красную полосу, что тянулась от его ботинок прямиком к служебному лифту. Маркус медленно пошёл по этому следу.

Каждый шаг отдавался в груди тупым ударом. В голове крутилось слишком много картинок того, что произошло во время их отсутствия.

У одной из машин он увидел перевёрнутый ящик с инструментом. Металлические детали и гайки рассы́пались по полу, перемешанные с тёмными пятнами. Чуть дальше лежала маленькая детская кроссовка – чёрная, с потёртым носком. Лео.

В груди что‑то хрустнуло.

Он вдохнул и распрямился так резко, будто его ударили током, и оглядел ангар уже другим взглядом – холодным и цепким. Это было не место боя, а место, где спешили. Действовали быстро и уверенно, зная, что делают, но всё же неаккуратно.

– Где Купер? – бросил Маркус первому попавшемуся рабочему, который отрешённо стоял у лифта.

Мужчина вздрогнул; его лицо было практически бледным от шока.

– Я… я думаю, что он…

Маркус не стал дожидаться ответа. Он ненавидел, когда люди мямлили, но в то же время понимал, что тот не мог сказать ничего толкового из‑за шока. Пройдя мимо, он зашёл в служебный лифт, приложил карточку и нажал кнопку. Между закрывающихся дверей лифта он успел разглядеть Остина, стоя́щего рядом с кровавой полосой. Его взгляд был замутнён, а плечи вздымались слишком высоко.

Лифт ехал мучительно медленно. Красные цифры уровней сменяли друг друга с невыносимой неторопливостью. Маркус стоял неподвижно, уперев взгляд в металлические двери, не в силах опустить его под ноги. Он не хотел видеть то, что там было. Он чувствовал каждую секунду, как будто она вырывала из него что‑то живое. Его пальцы сами собой сжались в кулаки. Ногти снова впились глубоко в кожу ладоней, но теперь боль была притуплённой, слишком отдалённой. Все его чувства натянулись в одну тонкую, звенящую струну, ведущую вниз – туда, где он боялся увидеть настоящий ад.

Кабина завибрировала и остановилась. Двери разъехались с тихим шипением. Он тут же почувствовал запах крови, смешанной с пороховой гарью и чем‑то сладковато‑приторным – запах открытых внутренностей и смерти, который слишком быстро ворвался в его лёгкие, обжигая и вызывая рвотный спазм где‑то глубоко в горле. Маркус заставил себя сделать шаг вперёд.

Красный аварийный свет превращал длинный коридор в полосу ада. Он пульсировал, заставляя тени дёргаться и извиваться. От его взгляда не ускользала широкая алая полоса, тянувшаяся к самому центру связи.

Он не помнил, как дошёл до комнаты, но, как только попал внутрь, весь мир сузился до одной картины. Пятно. Огромная неровная лужа крови ближе к центру комнаты. Она растекалась широким кругом: где‑то темнее, где‑то уже подсохла, оставляя матовые края, а ближе к середине всё ещё блестела.

Рядом валялась распахнутая медицинская сумка, скомканные, насквозь пропитанные кровью бинты, пустые ампулы антибиотика, оторванный кусок катетера.

С трудом оторвав взгляд от пола, он осмотрел всю комнату. Мониторы продолжали работать, передавая картинки с камер наблюдения. Несколько кресел были опрокинуты. На одном из стульев у дальней стены лежал связист с простреленным затылком. Его голова безвольно свисала набок, глаза остекленели и смотрели куда‑то сквозь мерцающие экраны. Чуть левее, почти под панелью, был второй – он словно пытался доползти до консоли, оставив за собой размазанный кровавый след.

Маркус провёл взглядом по всем телам, но ни к одному из них так и не подошёл. Он видел не их. Он видел пустоту там, где была она. Там, где ещё несколько часов назад лежала Мэди, захлёбываясь собственной кровью, пока кто‑то из тех мразей пытался удержать её на этой стороне – не ради неё самой, а для тех, кто ждал её как груз где‑то там.

Челюсть свело. Маркус заставил себя выпрямиться и перевести взгляд на главную консоль. На одном из экранов всё ещё висела карта, где в нужных квадратах продолжали гореть метки, но он знал, что там была пустота – ни одного полчища, ни одной крупной стаи, только фиктивные метки, сделанные Тессой. И эта ложь продолжала мигать спокойными значками, заставляя Маркуса медленно закипать от ярости.

– Суки, – сказал Тео, зайдя в комнату и оглядев её.

Его голос прозвучал глухо. Он остановился у входа, не делая ни шага дальше.

Маркус ничего не ответил. Он медленно подошёл к центру комнаты и остановился у самой границы лужи. Сапоги не коснулись её. Он не позволил себе этого. Не мог. Его взгляд скользнул по полу, машинально отмечая детали: количество крови, смазанные отпечатки ладоней и обуви, капли, тянущиеся к выходу.

– Пусть Грета займётся камерами, – коротко сказал он.

Развернувшись и пройдя мимо Тео, он направился к лифтам. Свет моргал, выдёргивая из темноты рваные фрагменты коридора: разбитый плафон, перевёрнутую тележку для оборудования.

И Эрика.

Он лежал в нескольких шагах от лифтов на спине, чуть вывернутый набок. Глаза были распахнуты, рот приоткрыт, как будто он хотел что‑то сказать. Тонкая дорожка засохшей крови тянулась от пробитого виска к шее и дальше, теряясь в тёмном пятне под головой.

Он не понимал, что этот парень делал на уровне, куда у него не было допуска. Он был как‑то задействован. По‑другому быть не могло. Слишком много совпадений и слишком много звеньев в одной цепи предательства, чтобы верить в случай.

Маркус задержал взгляд на его лице ещё на одну секунду, затем рывком отвернулся и шагнул в лифт. Палец с силой вдавил кнопку, двери сошлись, отрезая его от красного коридора и от всего, что осталось на этом уровне.

– Маркус?.. – голос Роуз вывел его из оцепенения, когда перед ним открылись двери медотсека.

Она стояла почти вплотную к дверям лифта. Её форма была забрызгана кровью – чужой, но от этого не менее реальной. Под глазами залегли тёмные круги, волосы выбились из высокого рыжего хвоста и липли к вискам.

– Где Купер? – хрипло спросил он.

– В операционной, – ответила она, едва сдерживая слёзы. – Айкер… Он жив. Пока жив. Пуля прошла рядом с лёгким. Купер пытается остановить кровотечение и… Пожалуйста, Маркус, скажи, что всё это неправда… Скажи, что они не забрали их. Умоляю… Скажи…

Его взгляд на мгновение опустился на её запачканную форму, затем снова встретился с глазами. В них плавала та же му́ка, что сверлила его изнутри, но смешанная с мольбой, с последней надеждой, которую он сейчас должен был раздавить. Его сердце сжалось, но голос остался ровным и твёрдым.

– Я не могу этого сказать, Роуз.

Её лицо исказилось, губы задрожали, но слёзы так и не прорвались. Она стиснула зубы и кивнула – коротко и резко. Вместо того чтобы расплакаться, устроить истерику, она распрямила плечи, и в её взгляде вспыхнул огонь – огонь матери, готовой рвать и метать за своих детей. Пусть и не родных.

– Если вы поедете за ними, я с вами, – заявила она дрожащим голосом.

– Нет, – отрезал Маркус, делая шаг из лифта и заставляя её отступить в коридор. – Ты нужна здесь Куперу и остальным.

– Маркус…

– Нет.

Они оба остановились, сверля друг друга взглядами.

– Я не могу взять тебя с собой, Роуз, – сказал Маркус, силясь сдерживать ярость. – Ты останешься здесь, и это не обсуждается.

Роуз молчала секунду. Две. Она тяжело дышала, всё ещё сдерживая рвущиеся наружу рыдания.

– Клянись… Клянись мне, Маркус Арден, что привезёшь их домой. Обоих.

Он смотрел на неё так, словно она требовала невозможного. В каком‑то смысле так и было. Он не был всемогущим. У него тоже были слабые места. Предательство Амелии, и в особенности Тессы, это доказало. Но Роуз не отвела взгляда – ни на секунду.

– Клянись, – повторила она, делая полшага вперёд. – Или я сама найду способ добраться до них.

Маркус сжал челюсть так, что в висках снова болезненно дёрнуло. Внутри всё сопротивлялось этим словам. Любая клятва сейчас казалась издевательством. Он не контролировал воздух, по которому их везли. Не контролировал людей, которые наверняка продолжали даже в этот момент держать пистолет у виска Мэди и Лео. Не контролировал, сколько крови она уже потеряла. Но кое‑что он всё ещё мог…

Контролировать себя.

– Я привезу их, – сказал он наконец без тени сомнения.

Роуз судорожно вдохнула.

– Этого мало, – прошептала она.

Он почти усмехнулся, но вместо этого только качнул головой.

– Другого варианта у меня нет, Роуз. Я не могу обещать то, чего не в силах гарантировать, – он сделал паузу, подбирая слова, способные выдержать реальность. – Но всё, что у меня есть – люди, оружие – я брошу за ними. И пойду на всё до самого конца.

Она закрыла глаза на миг, примеряя эти слова внутри себя, а затем всё‑таки кивнула, но не успела ничего сказать. За её спиной хлопнула дверь одного из кабинетов. В коридор, пошатываясь, вышла Джесси.

Она выглядела так, словно по ней прошёлся каток. Лицо побелело, губы и глаза были опухшими. Сейчас она выглядела так же, как и когда Тео вместе с Гретой и остальными только привезли их на Тэту. На её голове была свежая повязка, под которой на виске проступало бледное пятно крови. Она прижимала к себе выданное в медотсеке одеяло как спасательный круг.

Увидев Маркуса, она замерла на месте, а пальцы вцепились в ткань так, будто от этого зависела её жизнь.

– Маркус… – её голос сорвался, превратившись в хрип.

Он повернулся к ней полностью. Роуз на автомате отступила в сторону, позволяя им видеть друг друга. Джесси подошла ближе, маленькими, неуверенными шагами. Остановилась на расстоянии вытянутой руки, вскинула на него взгляд, но тут же отвела его в пол.

– Это… это я виновата, – выдохнула она, прежде чем он успел открыть рот. – Я отдала ему Лео. Я… поверила.

Маркус медленно втянул воздух.

– Рассказывай, – тихо сказал он. – С самого начала. Без пауз. Без «кажется». Только то, что было.

Она кивнула так резко, что чуть не потеряла равновесие. Сглотнула и несколько секунд стояла, собирая себя по кускам.

– Я была с Лео… – она судорожно выдохнула. – Мы возвращались из библиотеки. Он устал, капризничал, хотел к Мэди. Я уже собиралась вести его наверх, когда появился Эрик. Он… он сказал, что Мэди была с тобой и… и попросила, чтобы он присмотрел за Лео вместо меня, – Джесси горько усмехнулась. – Попросил, чтобы я помогла ему уложить Лео в его комнате. Я… господи, это такое глупое враньё, и я…

Роуз подошла к ней и приобняла за плечи, пытаясь успокоить девушку.

– Лео засыпал, – продолжила Джесси. – Он уже почти спал у меня на руках, а Эрик… он говорил спокойно. Как и всегда. Я не увидела в этом ничего странного.

Её пальцы сильнее сжали край одеяла, а светлая прядь волос выпала из‑под повязки, повиснув прямо над очками.

– Мы поднялись на шестнадцатый и подошли к его комнате. Я… я зашла, чтобы положить Лео на кровать. Когда наклонилась… – её голос дрогнул. – Всё. Пустота.

Она подняла руку и осторожно коснулась повязки на голове.

– Я не знаю, сколько времени так пролежала в его комнате, но когда очнулась, ни Лео, ни Эрика уже не было… Я поднялась к Роуз, когда… когда Айкера только привезли сюда.

– Ударил сзади, – коротко констатировал Маркус.

Удар по голове объяснял всё: и повязку, и «пустоту» в памяти, и то, как Эрик выиграл время, чтобы спокойно спустить Лео в центр связи.

Джесси судорожно кивнула, снова опустив глаза в пол.

– Я должна была понять… должна была увидеть, что он что‑то замышляет. У него руки дрожали, когда он открывал дверь. И ещё всё время смотрел на часы… Но я подумала… подумала, он просто спешит на дежурство.

– Ты не могла знать, – сказал Маркус, делая шаг к ней. – Он готовился к этому вместе с ними. Ждал момента. Ты оказалась там, где нужно было ему, а не тебе.

– Но я отдала его… – прошептала она, и по щеке скатилась слеза. – Я сама принесла Лео в ловушку, а потом… потом и Мэди…

– Ты принесла его человеку, которого вы долгое время знали, а мы считали своим, – отрезал Маркус. – Предательство работает именно так, Джесси. Бьёт оттуда, откуда ты не можешь его ждать.

Он посмотрел на Роуз, которая всё ещё прижимала девушку к себе.

– Дай ей что‑нибудь сильное. Пусть поспит. Я не хочу видеть, как она бродит по коридорам и винит себя, пока мы будем работать.

– Я не хочу спать! – воскликнула Джесси, вскидывая голову, но тут же поморщилась. В её опухших глазах мелькнуло что‑то похожее на ту ярость, что горела в Маркусе. – Я хочу помочь! Хочу найти их!

Часы на запястье Маркуса завибрировали, оповещая его о готовности вертолётов.

– Ты поможешь тем, что будешь жива и здорова, когда мы вернёмся, – холодно осадил он её. – Если ты свалишься от истощения или истерики, то станешь обузой. А у меня нет времени на это.

С этими словами он развернулся к лифту. Он не хотел дожидаться ответа или других идиотских вопросов. Маркус был сыт по горло. Двери закрылись с тихим шорохом, отрезая его от запаха лекарств и женских слёз. Теперь – только факты и холодный расчёт. И ярость, которую он загонит так глубоко, что она станет топливом для всего, что ему предстояло сделать.