Читать книгу Падшие - - Страница 9

Маркус сидел ещё какое‑то время после того, как вертолёт приземлился в ангаре и техники приступили к его обслуживанию. Двигатель тихо постукивал, остывая. Звуки инструментов, голоса людей – всё это доносилось откуда‑то издалека и приглушённо, будто через толщу воды.

Он с силой сжимал кулаки. Настолько, что ногти впивались в ладони, оставляя болезненные следы. Но эта боль не могла сравниться с той агонией, что роилась, как насекомые, внутри его головы. В его душе. Она разъедала изнутри, выжигала мысли, не давала дышать ровно.

Они вернулись с поисков около двадцати минут назад. С безрезультатных поисков. Они пролетели над километрами мёртвой земли, просканировали каждую дорогу, каждую развилку, каждый проклятый поворот. Но те словно испарились: ни следов шин, ни брошенных вещей, ни единой зацепки, за которую можно было бы ухватиться.

Он понимал, что Амелия и Тесса уехали в сторону Эпсилона. На юг. К чертовому заповеднику Шони, где находился этот проклятый бункер вместе с Дакстоном. Они долетели до безопасной границы, за которой воздушное пространство Эпсилона начинало патрулироваться их системами ПВО. Лететь дальше означало объявить им войну, к которой никто не был готов. Но даже в пределах досягаемости они не смогли обнаружить ни малейшего следа беглянок.

Ничего. Абсолютно ничего.

Перед глазами Маркуса вновь вспыхнул её образ – слишком яркий, слишком живой и слишком мучительный. Мэди. Та самая девушка с глазами цвета ранней весны, со звонким голосом, который звучал как вызов, и сердцем, способным выдержать то, что сломало бы любого взрослого. За какие‑то четыре месяца она стала для него всем. Той, кого он так сильно полюбил и так быстро потерял.

Но она исчезла. Растворилась в этом прогнившем до основания мире.

С первых дней, когда её израненная, сбежавшая от ужаса семья ступила на территорию Тэты, у Маркуса была возможность узнать, кто они. Вся информация, накопленная до падения Хейзл, лежала у него на ладони: Сэм Миллер – изменник, офицер, сбежавший от долга, присяги и системы. Тот, кто под предлогом «так будет лучше» вместе со своим братом, Остином Миллером, украл и распространил засекреченную несколькими влиятельными государствами информацию о вирусе, привезённом из космоса.

Мэдисон Миллер – дочь предателя. Просто тень за его спиной, заложница прошлого отца, способ манипулирования и всего лишь жертва обстоятельств. Мишень.

«Найти. Уничтожить всю семью».

Он не должен был подпускать её к себе. Должен был построить высокую, непробиваемую стену – как бетон корпорации, что до сих пор лежала под землёй, храня секреты мёртвого мира. Сохранить холодную дистанцию, как делал всегда. С другими. Со всеми. Но с ней… с ней не вышло.

Мэди не вписывалась в рамки, не подчинялась приказам. Бесила его своей редкой дерзостью, глупыми решениями и невыносимым упрямством. Она врывалась в его жизнь без спроса, нарушала все границы, которые он так старательно выстраивал годами. Сжигала изнутри. Разрушала его контроль. Заставляла чувствовать то, что он давно запретил себе чувствовать.

И в то же время напоминала, ради чего вообще стоило драться в этом выжженном мире. Ради чего стоило вставать каждое утро и делать то, что он делал.

Она не просила спасения. Она боролась. И он видел в ней ту же ярость, что жила внутри него самого. Ту же готовность драться до конца, даже когда шансов не осталось. А теперь… теперь она была где‑то далеко, в руках у тех, кто перестал считать людей за людей.

Маркус провёл ладонью по лицу и поднялся с кресла. На его пальцах осталась его собственная кровь: он всё же не заметил, как продавил ногтями грубую кожу. Тёмные полумесяцы на ладонях, из которых сочилась кровь. Он даже не заметил, как прокусил губу, лишь ощутил медный привкус во рту.

Он шагнул к выходу из вертолёта, и металлический трап глухо лязгнул под его шагами. Техники обернулись, но в тот же момент отвели взгляды, стараясь не нарваться на неприятности. Маркус был не в том состоянии, чтобы вести с кем‑то пустой трёп или отвечать на глупые вопросы.

Во внутреннем дворе ангара его уже ждал Остин. Рядом с ним стоял Тео, переминаясь с ноги на ногу и изучая что‑то на экране планшета, подключённого к обшарпанному терминалу. Свет экрана отражался на его лице, делая его почти бледным.

Шаги Маркуса отдавались в гулком пространстве ангара, как удары сердца – медленно, точно, тяжело. Остин повернулся к нему первым. Его глаза – красные от бессонной ночи, от слёз, от безысходного скрежета тревоги внутри – были прикованы к Маркусу с той яростью, которая могла быть только у человека, потерявшего детей. Его детей.

Тео поднял голову и встретился взглядом с другом. В его глазах читалась усталость, разочарование и что‑то ещё – страх признать вслух то, что они все уже понимали.

– Ну? – нарушил тишину Маркус.

– Ничего, – выдохнул Тео так, будто это слово прожгло его язык насквозь.

Маркус подошёл ближе. Он стоял как скала: вся его энергия, сдержанная и напряжённая, была готова обрушиться прямо здесь и сейчас. Он даже не посмотрел на экран планшета. Его глаза были устремлены куда‑то вдаль, не пытаясь сфокусироваться хоть на чём‑то.

– Я несколько раз проверил данные со спутников… – продолжил Тео, глядя в экран. – Камеры, в конце концов. Но ничего нет. Вообще. Даже не «ничего интересного». Просто – ничего. Пустота.

– Как будто кто‑то вытер всё тряпкой, – добавил Остин. Его голос дрожал от едва сдерживаемого бешенства.

– Тесса была этой самой «тряпкой», – глухо отозвался Тео, отсоединив планшет от терминала. – Но всё равно… это ненормально. Даже если они спрятались под землёй – тепловые пятна с дронов, шум, что‑то должно было быть. Они как будто… – он запнулся. – Как будто просто исчезли. Испарились.

Маркус ничего не ответил. Лишь сделал шаг назад. Затем ещё один. После чего повернулся и направился к лифтам, возле которых до сих пор горели лампы аварийного освещения, рисуя на бетоне зловещие тени.

Остин бросился за ним.

– Что ты собираешься делать? – спросил он, догоняя его.

– Ничего, – равнодушно ответил Маркус.

Остин застыл на месте, его грудь резко вздыбилась.

– Что?!

Маркус продолжал идти, будто не заметил его тона.

– Ты сказал – «ничего»?!

Он резко подошёл вплотную, схватил Маркуса за плечо и развернул к себе.

– Ты серьёзно, чёрт побери? Они там! Где‑то там! Моя семья, твои люди! Ты просто сдался?! У тебя были чёртовы вертолёты! Люди. Карты. Доступ к спутникам. Ты пришёл с пустыми руками, а теперь заявляешь мне, что собираешься делать грёбанное «ничего»? Ты не можешь, Маркус, – прошипел Остин ему в лицо. – Ты не имеешь права. Пока они там, ты…

– Именно поэтому, – резко перебил Маркус. – Именно поэтому сейчас я не сделаю ни хрена, пока не пойму, что именно происходит. Я не отправлюсь на убой. Не потащу за собой людей вслепую. Я не буду гоняться за призраками в ёбаном лесу, пока они смеются над нами изнутри своих стен, Остин.

Воздух между ними дрожал, как натянутый трос, готовый лопнуть от одного неверно сказанного слова. Остин тяжело дышал, будто каждый вдох был рывком в горло. Он смотрел в глаза Маркусу – тёмные, ледяные, с болью, застывшей где‑то глубоко, – и больше всего на свете хотел его ударить. Чтобы тот очнулся. Чтобы почувствовал хоть что‑то, кроме этого чёртова выжженного равнодушия.

– Твою мать, Маркус, – выдохнул он, отшатнувшись. – Ты был единственным, кому я доверил их. Единственным, кто знал и понимал, на что я пойду ради своих детей. Ради Мэди. Ради Лео. А теперь ты стоишь и несёшь мне херню про «не пойму, что происходит»?!

Маркус не ответил. Он смотрел на него, но не слушал. Не потому что не хотел, а потому что больше не мог. Потому что у него внутри стало слишком тихо. Слишком пусто. Он уже сорвался. Просто не вслух. Не здесь. Где-то глубоко внутри, там, куда никто не мог заглянуть, он уже разваливался на части.

– Чёрт бы тебя побрал, – продолжал Остин, шагая за ним в открывшийся лифт. – Мэди – ребёнок. Плевать, сколько ей лет. Она мой ребёнок. Она чёртова девчонка, которую я носил на плечах, которую я защищал с пелёнок, когда весь мир летел к чертям.

Его голос задрожал. Сломался на последних словах.

– А ты… ты ведь любишь её. И ты понимаешь меня, чёрт тебя дери. Не как отец, а как человек, внутри которого есть чувства. Ты лучше всех это понимаешь.

Лифт открылся на восьмом уровне. Белый стерильный коридор и запах антисептика резко ударили в нос. Маркус вышел первым. Его шаги по кафельному полу отдавались глухим эхом, словно кто‑то невидимый повторял их позади с задержкой в долю секунды. Остин пошёл следом, не отставая ни на шаг.

– Ты любишь её, – повторил он тише, но с тем же напором. – Я не был против ваших отношений. Я видел, как ты на неё смотрел, видел, как ты с ней говорил. Видел, как она ломала тебя – и как ты позволял ей это делать с собой. Она ведь для тебя настолько же важна, как и для меня.

Он сделал вдох. Ещё один. Пытался удержать голос ровным, но не получалось.

– И если ты сейчас уйдёшь, просто уйдёшь… я клянусь, Маркус, я сам полечу туда, один, с ружьём и старой картой. Я не стану смотреть, как ты сдаёшься и просто отдаёшь мою дочь в руки этих ублюдков.

Маркус резко остановился и обернулся к Остину. Его глаза были мертвы и живы одновременно. В них плескалась такая ярость, такая боль, что она не просто вырывалась наружу – она испарялась внутри, оседая на голосовых связках, на движении рук, на каждом вдохе.

– Думаешь, я не хочу сорваться туда? – прошипел он. – Думаешь, я не ломаюсь каждый раз, когда закрываю глаза и вижу, как они хватают её за волосы, тащат по коридору? Как они забирают Лео? Как они…

Он осёкся, стиснув зубы так, что скулы выступили острыми углами.

– Я не сплю. Я не ем. Я готов рвать глотки. Но я не могу, Остин. Не прямо сейчас. Потому что если сорвусь я, то сорвётся всё. И мы её не вернём. Мы только потеряем остальных. Мы потеряем всё, за что боролись. И она умрёт, зная, что я пришёл слишком поздно. Или слишком глупо.

– Тогда скажи, что будет, – беспомощно выдохнул Остин, глядя прямо на него. – Скажи мне, что ты собираешься делать.

Маркус молчал.

Секунду. Две. Больше.

И это молчание было хуже любых слов. Оно царапало, ломало, как если бы Остин упёрся лбом в глухую бетонную стену, за которой билось сердце его семьи, но стена не отзывалась. Только пульсировала едва живым холодом.

– Скажи мне, – повторил он, и его голос дрогнул.

Маркус глубоко вдохнул. Медленно. Как будто вокруг был не воздух, а сажа. Он наклонился вперёд, шагнул ближе к Остину – так, что их лбы почти соприкасались, – и его голос стал ниже, тише, и от этого страшнее:

– Я не отказываюсь от неё. Никогда не откажусь. Но я должен быть точным, Остин. Потому что если я не узнаю, кто помогал этим двум сукам, и мы вломимся на Эпсилон без плана – мы не спасём, а похороним её. Лео. Самих себя. Всех.

Он смотрел на Остина сверху вниз, из самой глубины своей обожжённой души, и в его голосе зазвучала та боль, которую он никогда не позволял произносить себе вслух:

– Я тоже её носил. Не на плечах, но на руках – когда она не могла ходить. Когда её трясло от страха и беспомощности, но она делала вид, что это просто от холода. Когда она зажимала зубы, чтобы не закричать. Когда она молчала про свою боль, лишь бы не нагружать нас этим. Я знаю, какой она человек. Я знал её сердце, прежде чем успел понять, что влюбился.

Он отвёл взгляд. Один вдох. Один выдох.

– И я сдохну, прежде чем позволю кому‑либо вытащить из неё это сердце. Но не сейчас. Сейчас… я найду того, кто решил предать моё доверие. Я найду способ вернуть их, Остин. Вернуться с ней, с Лео. С пулей во лбу у каждого, кто посмел их тронуть.

С этими словами Маркус развернулся и пошёл по коридору, оставляя Остина позади – тяжёлого, надломленного, как ржавый гвоздь в бетонной стене. Больше он не произнёс ни слова – ни угроз, ни клятв, ни проклятий. Всё, что можно было сказать, уже пылало в воздухе, горело между ними, коптило потолок и оседало в лёгких тяжёлым грузом.

Он не стал стучаться, а просто распахнул дверь в кабинет Купера – так резко, что она ударилась о железный шкаф с глухим металлическим звуком. Тот, как обычно, сидел за своим рабочим местом среди множества папок, бумаг и открытых файлов на экране. Услышав звук, Купер тут же поднял взгляд и устало вздохнул. Он уже знал, зачем пришёл Маркус.

– Маркус, я сейчас занят, – сказал он, поправив съехавшие с переносицы очки.

– Значит, освобождайся, – отрезал Маркус.

Его голос был низким, хриплым, как будто вывернутым из глотки. Купер вздрогнул.

– Где он?

Купер сжал челюсти, отложил ручку в сторону и встал. Теперь они оба стояли в комнате, где воздуха стало втрое меньше. Стены, казалось, сдвинулись ближе. Напряжение давило на барабанные перепонки.

– В реанимации. За ним наблюдают Клэр вместе с Роуз, – ответил Купер осторожно, взвешивая каждое слово.

Маркус на мгновение замер, вцепившись взглядом в невидимую точку за спиной Купера, где начиналась и заканчивалась черта его терпения.

– Я хочу его видеть.

– Он не в сознании, – возразил Купер. – Сейчас нельзя. Доза седативов рассчитана на стабилизацию. Если мы вмешаемся, его состояние может…

– Я не спрашивал «можно ли», Аарон. Я сказал – я хочу.

Голос Маркуса был таким, от которого сдавались даже стены. Таким, после которого люди не вступали в спор – они просто делали то, что им говорят.

Купер тяжело вздохнул. Он знал Маркуса достаточно долго, чтобы понимать: когда тот говорит таким тоном, спорить бесполезно. Он кивнул.

– Хорошо. Иди.

Маркус на мгновение задумался: как Купер вообще позволил ей быть здесь вместо того, чтобы находиться в своей комнате? Вместо того чтобы найти утешение в Остине, который сам едва держался на ногах?

Услышав глухие шаги Маркуса, Клэр и Роуз синхронно подняли на него взгляды. Он не сказал ни слова. Лишь коротко кивнул, и этого оказалось достаточно. Клэр тихо коснулась плеча Роуз, призывая её подняться, и та подчинилась. Она двигалась медленно, будто была не собой, а лишь тенью – опустошённой, сломанной, чужой.

Роуз провела взглядом по Маркусу. Хотела что‑то сказать: губы дрогнули, приоткрылись, но с них так и не сорвалось ни единого звука.

Маркус понимал и её боль тоже. Мэди и Лео были ей как родные дети. За всё то недолгое время, что Роуз провела на Тэте, он видел, как она относится к ним. Понимал, что она не пыталась заменить им родную мать – она просто любила их. Искренне и беззаветно. Она желала лучшего для них двоих, желала счастья этим двум невинным душам.

Клэр мягко, но уверенно взяла её под руку и вывела из палаты, оставив Маркуса наедине с его другом. С тем, кто был в том аду, и кто смог там выжить.

Айкер лежал на широкой койке, на которой ещё совсем недавно лежала Мэди. Бледный, почти прозрачный, весь в проводах и трубках, которые тянулись от его тела к машинам вокруг. Казалось, его кожа была натянута на кости настолько тонко, что ещё немного и он растворится в белом свете ламп. Лицо было почти безжизненным, восковым, лишённым всех красок. Но монитор у изголовья подавал ритмичные сигналы: биение сердца, пульс, насыщение кислородом. Жизнь. Пусть слабая и обугленная, но всё ещё жизнь.

Маркус бросил взгляд на его туго перебинтованную грудь – на белые бинты, пропитанные в нескольких местах розоватыми пятнами. Именно туда попала пуля, что ранила его и Мэди. Одна пуля. Два человека.

Он сжал челюсти так, что зубы заскрипели. Маркус молился всем богам, в которых никогда не верил, чтобы эта пуля действительно лишь ранила её, а не убила. Чтобы она была жива. Где‑то там. Даже если ей больно. Даже если ей страшно. Просто пусть будет жива.

Он медленно подошёл к кровати, опасаясь спугнуть хрупкую границу между жизнью и смертью, на которой балансировал Айкер. Он не сразу сел. Просто стоял, вглядываясь в лицо друга.

– Ты, ублюдок, всегда лез в самую гущу, – наконец пробормотал он, едва заметно ухмыльнувшись. – Но чтобы так? Один. Туда. За ней. Без оружия, поддержки, без плана… Айкер, грёбаный идиот, это было бы так глупо, если б не было так, чёрт возьми, правильно.

Маркус провёл рукой по лицу, стараясь стереть усталость, злость и страх, с которыми уже невозможно было справляться иначе. Пальцы задержались на переносице, надавили, будто это могло остановить гул в голове, заглушить крик изнутри. Он вздохнул – глубоко, болезненно – и наконец опустился на край койки. Металл скрипнул под его весом, отзываясь ещё и на невидимую тяжесть, которую он принёс с собой в это белое, стерильное пространство.

Он вновь посмотрел на Айкера. На его иссохшее за считанные часы лицо, на проступившие синяки под глазами, на кожу, где каждая вена проступала словно под тончайшей плёнкой.

– Ты ведь не должен был быть там, – тихо продолжил Маркус. – Ты должен был уехать вместе с нами, но остался… Остался, чтобы помочь всем этим людям в случае, если бы мы не справились с теми полчищами, которых даже не существовало.

Он замолчал и сжал челюсти. Попытался удержать контроль, но что-то внутри него треснуло.

– И господи, если бы ты только знал, насколько я благодарен тебе за это, Айкер…

Маркус уставился в пол, не решаясь смотреть на друга. Не смея поднять глаза, потому что если он посмотрит сейчас – он развалится. Прямо здесь. Среди этих проводов, этого писка, этого стерильного белого света.

– И в то же время, если бы ты знал, насколько я ненавижу себя. За всё. За то, что недоглядел. За то, что не понял, как близко была угроза. За то, что повёлся на всю эту ложь и оставил вас.

Он провёл рукой по лбу, пытаясь прогнать гул в висках. Но он не уходил. Только нарастал, становился громче, заглушая всё остальное.

– Я никогда не смогу простить себя за то, какую боль причинил тебе. За то, что не остановился раньше. Что не подумал. Что позволил себе быть с ней, пока ты… молча стоял в стороне.

Маркус вновь взглянул на Айкера.

– Я не виню тебя, брат. Ни за то, что не смог в одиночку остановить этих двух психопаток, ни за то, что не сберёг её – потому что ты хотя бы пытался. А я? Я только строил планы, раздавал бессмысленные приказы, пока ты был там. Пока ты держал их руками, зубами, сердцем… своей собственной жизнью. Ты всегда был лучше меня, Айкер. Но сейчас… сейчас ты должен вернуться. Потому что я не смогу найти их без тебя. Потому что, если кто и должен идти рядом, чтобы забрать их обратно, – это ты.

Он поднялся, опустив голову, но в глазах пылал холодный огонь. Тот, что горел не ради разрушения, а ради мести.

– Борись, брат. Прошу тебя. Не ради меня, а ради неё. Мэди ждёт, и… Она должна знать, что ты жив и что ты не сдался.

После этого он вышел из палаты.

***

Тэта.

Комната Маркуса была тёмной, пропитанной сигаретным дымом и усталостью. Воздух застоялся, стал тяжёлым и густым настолько, что каждый вдох требовал усилий. Он лежал на кровати в одних штанах и ботинках, не удосужившись даже стянуть их, когда рухнул сюда несколько часов назад. В одной руке – сигарета, тлеющая между пальцами. В другой – стеклянный стакан, в котором плескалось крепкое и резкое на вкус пойло.

На тумбе стояла наполовину пустая бутылка «Старого Кроу» – самогон, что гнали местные фермеры. На вкус мерзость. Жгло горло, как керосин, но работало безотказно. Рядом – пепельница, давно покрытая пылью, но сейчас полная окурков. Он вновь сжал сигарету губами – уже четвёртую за последний час. Может, пятую. Он сбился со счёта.

Горький дым тлел, разъедая лёгкие, оседая на языке солью и горечью. Но это было лучше, чем ничего. Лучше, чем тишина. Лучше, чем мысли, которые не давали покоя.

Он сделал медленный затяжной вдох, выдохнул через нос. Воздух повис в комнате, как дым после пожара. Затем осушил стакан полностью, немного скривившись. Алкоголь обжёг горло и опустился в желудок тяжёлым камнем. Всё внутри ныло – от истощения, от этой хищной тишины, в которой каждое движение отдавалось ударом в грудную клетку.

Он чувствовал, как что‑то трещит внутри, как медленно расползается по швам. Контроль, который он так тщательно выстраивал годами, начинал давать сбои. Маркус всегда держал себя в руках. Всегда. Но сейчас этот железный хват слабел. И он не знал, сколько ещё продержится.

Он в тысячный раз пытался не думать о Мэди. Не вспоминать, как она смотрела на него ещё вчера, как держала за руку, будто боялась отпустить. Пальцы сжимались сильнее, чем обычно. Взгляд был другим – встревоженным, настороженным. Она предчувствовала что‑то плохое. Он видел это, но не придал значения.

Какой же он был идиот.

Её образ въелся в него, как этот проклятый дым в стены. Когда он впервые увидел её – грязную, испуганную, всю в крови, со взглядом, от которого хотелось отвернуться, – он подумал, что она лишь очередная из нескольких десятков таких же несчастных девушек, кого его отряд смог спасти и привести на Тэту. Просто ещё одна потерянная душа в этом умирающем мире. Ещё одно лицо в толпе беженцев, которых он видел сотнями.

Но что‑то заставило его зацепиться за неё взглядом.

Это была не только её нежная красота, скрытая слоем грязи, пота и крови. Нет. Что‑то другое. Она была не просто настороженной или смелой для того, кто вырос на руинах и чудом выжил, сбежав от ублюдков с Эпсилона. Она стояла там, в ангаре, пытаясь скрыться от его пронзительного взгляда, прижимала к себе Лео, закрывая его собой от всех этих чужих людей. И уже тогда была бойцом – выжившей, что готова была сражаться не только за себя, но и за своего особенного брата, который смотрел на Маркуса так, будто уже знал больше, чем все они вместе взятые.

А потом – правда. О её семье. Об отце, чьё имя стало синонимом предательства. О дяде, вместе с которым она попала на Тэту. О том, что они – мишень. Не просто беглецы, а те, кого корпорация TEROS и сам Дакстон хотели видеть мёртвыми.

Приказ президента США Алана Мороса, отданный ещё за полгода до катастрофы, был чётким: уничтожить семью Миллер. Всех. Без исключений. Сэма Миллера – за предательство. Его жену и брата – за соучастие. Детей – просто потому что они были его кровью. Но они сбежали. И приказ так и остался неисполненным.

Маркус тогда понял, что не позволит корпорации добраться до них. Не из-за какой-то высокой морали – он давно забыл, что это такое. Не из-за чувства справедливости или долга перед невинными. А потому что Мэди… Она была не просто именем в списке. Не просто очередной мишенью, которую нужно было вычеркнуть. Она была живой. Слишком живой для этого мира, где всё давно прогнило.

Он долго себе не признавался. Долго делал вид, что это просто его долг – защищать. Ответственность, которую он нёс за каждого человека на Тэте. Жалость, в конце концов. Он повторял себе, что она – просто девчонка, малолетка, одна из многих, и её судьба не должна его волновать больше, чем судьба остальных.

Но каждый раз, когда она появлялась рядом, его будто било током. Её голос пробивал его броню – ту толстую, холодную оболочку. Её смех, редкий и неожиданный в этом мире, где было мало поводов для радости, заставлял его чувствовать себя человеком, а не машиной для убийств и выживания.

А тот момент, когда она попросилась в отряд… Чёрт. Он до сих пор не мог это забыть.

Маленькая, но непреклонная, в грязном рабочем костюме, с таким же чумазым лицом и руками. С взъерошенными волосами, собранными в нелепый пучок, из которого выбивались непослушные пряди. С этими зелёными глазами, которые смотрели на него с такой решимостью, что он чуть не задохнулся.

Она сказала, что не может сидеть на месте и копаться в земле. И в тот момент она была… совершенством. Не просто упрямой и маленькой занозой в заднице, которую невозможно было достать, а чем‑то бо́льшим. Чем‑то, что он не мог объяснить сам себе.

Тогда Маркус впервые почувствовал, как она забирается ему под кожу. Цепляется когтями за чёрствое сердце, которое, как он думал, давно умерло. Он позволил ей попробовать. Против здравого смысла, против правил, против своих же собственных устоев. Просто позволил, чёрт возьми.

И каждый день после этого она меняла его.

Её смелость, её отвага, её прокля́тая привычка лезть туда, где опасно, и делать всё наперекор – всё это заставляло его сердце биться чаще. Он ловил себя на том, что ищет её взглядом в толпе – в столовой или на собраниях перед вылазками. Что злится, когда она необдуманно рискует собой: идёт первой туда, где нужно было идти последней, не слушает приказов и делает по‑своему.

Что улыбается, когда она, вся в грязи и поту, улыбалась ему так, будто он был не самым грозным и холодным человеком на Тэте, а просто парнем. Человеком. Кем‑то, кто мог быть не только командиром, но и чем‑то бо́льшим.

Он влюбился. Не сразу. Не с первого взгляда, как в глупых историях, которых он никогда не читал. Это было медленно, как яд, что просачивается в кровь. Он понял это, когда едва не потерял её после той бойни с пульсарами. Когда держал её тело в своих руках и молился – богам, в которых не верил, вселенной, которая давно перестала слушать. Молился, чтобы она не оставила его. Чтобы её сердце продолжало биться. Чтобы она дышала. Просто дышала.

Когда он сел в вертолёт, цепляясь за неё, как за последний оплот жизни, он уже знал: если она умрёт – умрёт что‑то и в нём.

Когда Купер сказал, что она жива, но не приходит в себя, Маркус сломал что‑то в кабинете. Он не помнил, что именно. Просто услышал звон и треск, почувствовал боль в костяшках, а потом оказался на полу с окровавленными руками и пустотой в груди, которая разрасталась с каждой секундой.

Тогда он впервые за долгое время позволил себе быть слабым. Не перед ней и не перед кем-то ещё, а перед самим собой. Он сидел на холодном полу среди осколков и крови, и понимал, что больше не может притворяться. Не может делать вид, что она для него – просто ещё одна жизнь под его защитой.

Она была всем.

Маркус потёр лицо ладонью, оставляя на щеке серую полоску от пепла. Какой идиот. Он, блядь, командир. Должен держать себя в руках. Должен думать о том, как найти и спасти Мэди и Лео. Должен планировать, анализировать, действовать. Думать о бункере, о людях, о распределении патрулей. Но не сидеть в собственной норе, как побитый пёс, и вспоминать, как её руки дрожали, когда она пыталась подняться в первый раз после комы.

Он не знал, что было хуже: то, как она хрипела, не в силах сказать ни слова… или то, как несмотря на это, она пыталась улыбнуться, когда впервые увидела его, после того, как очнулась. Эта улыбка – слабая, кривая, болезненная, но настоящая. Она смотрела на него так, будто он был единственным, кто имел значение в тот момент. И это сломало его окончательно.

В то же время он старался не вспоминать о Ва́лери – снова, снова и снова. Пытался не сравнивать, не проводить параллели, не думать о том, что история повторяется. Что он снова любит, снова привязывается, снова делает себя уязвимым. И снова теряет.

Маркус закрыл глаза. Попытался не вспоминать, но память не слушалась. Она возвращала его туда – в тот прокля́тый день пять лет назад, когда он держал её тело и не мог ничего сделать. Когда кровь текла сквозь пальцы, а её глаза медленно гасли. Когда она шептала что‑то, чего он не расслышал. И больше никогда не услышит.

Он поклялся себе тогда, что больше никогда не позволит себе любить. Что закроется. Что построит стену такой высоты, что никто не сможет через неё перелезть.

Но Мэди перелезла – без усилий, без борьбы. Просто была собой. И этого оказалось достаточно.

И именно в этот момент раздался стук в дверь – два раза, коротко и неровно. Без ожидания разрешения, щелчок и она открылась.

На пороге стоял Тео. Усталый, взъерошенный, с залёгшими под глазами синяками – тёмными, глубокими, такими, что казалось, он не спал несколько суток подряд. Рядом с ним замер Аппа, который тут же проскользнул внутрь и подошёл к кровати, ткнувшись холодным носом в руку Маркуса, что с силой сжимала пустой стакан.

– Надеюсь, ты не голый, – бросил Тео с привычной полуулыбкой, которая не доходила до глаз.

Маркус скосил на него взгляд из‑под бровей. Только сигарета едва качнулась между губами, оставляя в воздухе след серого, едкого дыма. Он не ответил сразу – просто смотрел, оценивал и пытался понять, зачем Тео пришёл и сколько времени у него есть, чтобы выгнать его отсюда.

– Как видишь, – хрипло отозвался он наконец и перевёл взгляд на Аппу, чья морда теперь лежала на его колене. Пёс дышал медленно и тяжело, будто чувствовал каждую царапину в душе Маркуса, каждую рану, которую нельзя было увидеть, только почувствовать.

Тео шагнул внутрь, захлопнув за собой дверь. Щелчок замка отозвался в тишине как выстрел.

– Здесь так воняет, что у меня уже начали слезиться глаза, – сказал он, оглядывая комнату: пепельницу, заваленную окурками; пустые стаканы; бутылку на тумбе; дым, висящий в воздухе плотной завесой. – Ты что, пытаешься задымить самого себя до смерти? Или просто решил сэкономить на кремации?

– Не твоё дело, – буркнул Маркус, выдохнув очередное облако дыма и уронив голову обратно на подушку. – Если ты пришёл поныть, то делай это в другом месте. Если хочешь бухнуть – пей.

Он бросил слабый жест в сторону открытой бутылки и закрыл глаза.

Тео подошёл к тумбе, взял бутылку «Старого Кроу» и покрутил в руке.

– Кто бы знал, что ты спустя пять лет снова будешь курить и пить эту дрянь, – он глянул на этикетку и скривился. – Это же топливо, а не алкоголь. Ты серьёзно?

– Оно работает, – отозвался Маркус, не открывая глаз. – Это всё, чего мне сейчас хочется.

Тео хмыкнул и всё же налил себе в пустой стакан этой дряни – на пару пальцев, не больше. Отхлебнул и скривился, как будто проглотил ржавый гвоздь.

– Слово «работает» тут сильно переоценено, – прохрипел он, откашлявшись. – Это сжигает всё внутри. Как будто ты глотаешь собственное отчаяние в жидкой форме.

– Значит, идеально под ситуацию, – устало сказал Маркус.

Тео не ответил. Просто стоял, держа стакан в руке и глядя на друга: на его закрытые глаза, на напряжённые скулы, на пальцы, сжимающие сигарету так сильно, что она почти сломалась. Он видел Маркуса в разных состояниях: видел его злым, холодным, беспощадным. Но таким – сломленным и опустошённым – он видел его только один раз. Пять лет назад.

Аппа переместился ближе, улёгся вдоль кровати, уткнувшись носом в ботинок Маркуса. Пёс тихо вздохнул, закрыл глаза. Его присутствие было единственным, что не давило.

Тео сел в кресло, закинул одну ногу на другую и уставился на сигарету в руке Маркуса.

– Я думал, ты бросил курить после того, как отпустил… Валери, – тихо сказал он.

Маркус прищурился, смотря в потолок.

– После её смерти я клялся, что никогда больше не полюблю, чтобы не позволить этой… долбанной дряни вновь вырвать кусок из моей души.

Он скривился при упоминании Амелии. Её имя жгло язык и оставляло привкус желчи во рту.

Тео молчал. Только тихо постукивал пальцем по стеклу, считая удары – за каждый год, за каждую потерю, за каждую клятву, которую Маркус дал себе и нарушил.

Маркус докурил до фильтра, затушил сигарету в пепельницу с такой силой, что окурок сломался пополам, и наконец сел на край кровати, вглядываясь в уставшие глаза друга.

– Знаешь, что самое дерьмовое, Тео? – спросил он сухим, будто выжженным изнутри голосом. – Я даже не заметил, когда нарушил это обещание. Всё началось с её взглядов. Потом – с глупых, по‑детски наивных вопросов, с её улыбки… С того, как она умела быть невыносимой.

Он замолчал, провёл рукой по лицу, потёр глаза, будто пытался стереть образы, которые не давали покоя.

– Прокля́тое упрямство и бесконечные попытки доказать всем, что она не ребёнок, которого нужно беречь. Но, по правде говоря, она была именно такой – одной из тех детей, которых я поклялся защищать от этой системы, от корпорации, от всего этого мира.

Он усмехнулся. Коротко и без веселья.

– А потом я просто… перестал бояться. Или начал бояться по‑другому. Я не знаю.

Маркус замолчал, уставившись в пустоту перед собой, словно там, в тусклом свете лампы, висели обрывки его воспоминаний: лица, голоса, моменты, которые он пытался забыть, но которые возвращались снова и снова.

Тео не торопил. Он знал, что такие паузы – это не просто тишина, а момент, когда его друг собирал себя по кусочкам, чтобы не развалиться окончательно. Аппа, лёжа у ног Маркуса, издал тихий скулёж, будто тоже чувствовал, как воздух в комнате становится тяжелее с каждым вдохом.

Тео откинулся в кресле, сделал ещё один глоток мерзкого пойла и поморщился. Он смотрел на Маркуса – на его сгорбленные плечи, на шрамы, которые проступали через множество татуировок на коже, как карта всех его битв, на руки, которые убивали, защищали, держали тех, кого он любил, и на глаза, в которых тлела смесь ярости и отчаяния.

Таким Маркуса он видел после того, как тот потерял Валери. Тогда тоже была боль, была пустота, желание уничтожить всё вокруг, лишь бы не чувствовать этого разрывающего изнутри жара. Но сейчас… сейчас было что‑то ещё. Как будто Маркус не просто потерял кого‑то, а потерял часть самого себя, без которой не знал даже, как дышать.

– Ты не перестал бояться, – наконец сказал Тео, глядя куда‑то в сторону. – Ты просто… научился жить с этим страхом. Держал его рядом все эти годы. Лишь для того, чтобы защитить всех этих людей. И знаешь, что самое поганое? – он повернул голову к Маркусу и посмотрел прямо в глаза. – Это не делает тебя слабее, брат. Это делает тебя человеком. А ты, мать твою, так долго притворялся, что ты – просто чёртова хладнокровная машина, что забыл, каково это – чувствовать. По-настоящему чувствовать.

Маркус хмыкнул и потянулся за очередной сигаретой, но остановился на полпути. Пальцы замерли над пачкой, а потом медленно сжались в кулак. Он не хотел слышать этого. Не хотел, чтобы Тео копался в его душе, как в старом ящике с инструментами. Но Тео, как всегда, не умел вовремя заткнуться.

– Мэди… Она не просто ребёнок, Маркус, – продолжил он, игнорируя тяжёлый взгляд друга. – Она – женщина, которую ты любишь. Она – как ты: такая же упрямая, такая же… сломанная, но всё ещё живая. И ты это увидел.

Он сделал паузу, вдохнул, выдохнул.

– Не потому что она дочь какого-то военного. И не потому, что она стала мишенью и ми́ссией корпорации из-за отца. А потому что она напомнила тебе, что этот мир ещё не совсем мёртв. Что в нём ещё есть, ради чего сто́ит драться. Что где-то под всей этой кровью, болью и смертью всё ещё существует жизнь. Настоящая. Та, за которую можно умереть и не пожалеть. И сейчас…

Тео запнулся, подбирая слова.

– Сейчас ты сидишь тут, заливаешь себя этим дерьмом и куришь, будто это поможет. Но оно не поможет. Ты знаешь это лучше меня. Знаешь, что это только убивает тебя медленнее. Растягивает агонию, но не решает ничего.

Маркус медленно поднял голову. Его глаза были тёмными, как вечернее небо перед бурей.

– И что ты предлагаешь, Тео? – низким, почти рычащим голосом спросил он. – Собрать всех, кто может держать оружие, и ломануться на Эпсилон? Вломиться в бункер Дакстона без плана, без разведки, без единого шанса? Или, может, ты хочешь, чтобы я сел за этот грёбаный стол и начал писать стихи о том, как мне хреново?

Он вновь горько усмехнулся.

– Я не знаю, где они. Я не знаю, живы ли они. Я не знаю, как их найти. И это… Это разрывает меня на части.

Тео выдержал этот взгляд, этот голос и эти слова. Он не вздрогнул, не ушёл в сторону. Просто сидел и смотрел прямо на Маркуса, как будто его глаза были зеркалом, в котором тот впервые мог увидеть себя настоящего: не командира, не лидера, не хладнокровную машину, которой он притворялся все эти годы, а мужчину, которого сейчас выжигала собственная беспомощность перед обстоятельствами.

– Я не прошу тебя писать стихи, – спокойно сказал Тео. – И уж точно не предлагаю устроить героическую мясорубку. Ты не идиот, Маркус. И я тоже. Мы оба знаем, что если полезем туда сейчас, наобум, то не только не спасём их, но и положим ещё десятки, если не сотни тел в гроб. Наших.

Он поставил стакан на край тумбы – стекло глухо ударилось о дерево.

– Я предлагаю тебе вспомнить, кто ты, чёрт побери. Потому что ты не просто бездушный мужик с сигаретой и стаканом какой‑то херни. Ты тот, кто вытащил нас с Эпсилона. Кто спас тысячи жизней на Тэте и держал её на плаву все эти годы. Кто собрал по кускам всё, что осталось от нас, и сделал из этого нечто сто́ящее.

Тео говорил спокойно, без пафоса, без лишнего нажима и без привычных для него шуток, но каждое слово било точно – как пуля в цель. Он смотрел в лицо Маркусу и видел в нём не только выжженную боль, но и силу, которую тот сам в себе всегда признавал.

– Ты всегда был той самой чёртовой скалой, на которой мы строили всё это. И я видел, да боже… все видели, как ты держался, даже когда разваливался весь мир вокруг. Но сейчас…

Тео тяжело выдохнул, опустил взгляд на стакан в руке, а потом снова посмотрел на Маркуса.

– Сейчас ты должен держать в руках не нас, а себя. Потому что если ты треснешь – всё остальное тоже пойдёт по швам. И ты это знаешь. Лучше всех знаешь.

Маркус молча провёл ладонью по затылку, а затем по лицу – грубо, с нажимом, будто пытался стереть не пот, а саму усталость, въевшуюся в кости. Его глаза всё ещё были тяжёлыми, полными той боли, что не давала дышать, но где‑то в глубине появилось нечто другое. Тот самый стальной отблеск, с которым он когда‑то пришёл на руины Тэты, волоча за собой раненых.

Он медленно поднялся. Внутри всё ещё болело, но теперь боль перестала быть жалостью к себе. Она стала топливом – яростью, решимостью, желанием разорвать на части всех, кто посмел прикоснуться к ней.

Он подошёл к тумбе, взял сигарету, посмотрел на неё и, не зажигая, просто сжал между пальцами. Потом – с едва слышным хрустом – переломил пополам и бросил в пепельницу.

У него никогда не было права быть другим. Быть слабым. Он не мог позволить себе сломаться. С самого детства, как только он и Грета оказались на Эпсилоне – одни, без родителей, без защиты, – он понял, что должен быть сильным: тем самым старшим братом, который защитит свою сестру; тем самым взрослым мужчиной, который принимает осознанные решения не только за свою жизнь, но и за жизни других людей. Близких ему людей. Тех, кто верил в него, шёл за ним и надеялся, что он их не подведёт.

Маркус выпрямился, глядя куда‑то наверх, сквозь бетон. Туда, где, возможно, в этот самый момент Мэди боролась за дыхание, за жизнь и за саму себя. И если она держится, если она всё ещё борется, то он, мать его, будет крепче стали. Таким, каким должен быть.

Он подошёл к шкафу и достал футболку. В этот же момент в кармане Тео зашипела рация.

– Тео? – раздался голос Греты.

Он тут же достал устройство и зажал кнопку.

– Да, Грета, я здесь.

– Маркус рядом?

Тео посмотрел на Маркуса, который уже застыл, глядя на рацию.

– Что случилось? – настороженно спросил Тео.

Рация вновь громко зашипела, но Грета молчала, словно боялась что‑то произнести.

– Поднимитесь в центр связи, – наконец сказала она.

Шипение. Тишина.

Маркус стоял на месте. Он даже не успел натянуть футболку. Лишь скомкал её в руках, сжал так сильно, что костяшки побелели. Потом быстро расправил и надел через голову.

Он бросил короткий, как команда, взгляд на Тео.

– Пошли.

Тот только кивнул, уже на автомате двигаясь к двери. Аппа тут же поднялся, встряхнулся и, не отставая ни на шаг, быстро зашагал следом. Пёс чувствовал напряжение. Оно исходило от Маркуса волнами, заполняло собой всё пространство вокруг.

Коридор за пределами комнаты был, как всегда, пуст. Бункер на глубине двадцать шестого уровня редко оживал, но сейчас он будто замер специально – в ожидании.

Они шли быстро и молча. Маркус не стал спрашивать, что именно Грета не могла сказать по рации. Он знал её. Знал, как она работает. Если бы это было что‑то обычное, то она не стала бы просить их прийти. Не стала бы молчать так долго перед тем, как ответить.

На двадцать пятом уровне лифт открылся будто нехотя. Выйдя в коридор, они оба обогнули расплывшийся кровавый след – тот самый, где лежал Эрик с простреленной головой. Его, как и других убитых Амелией и Тессой, держали в морге. На следующий день их ждало только одно – кремация.

Если за других у Маркуса болело сердце, то вот за Эрика… Нет. Только стылый, глухой холод под рёбрами. Так бывает, когда человек ещё при жизни вычёркивает сам себя из списка живых. Когда предательство становится не актом слабости, а сознательным выбором. Эрик знал, что делал. Знал, кого предавал. Возможно, догадывался о последствиях. Но всё равно сделал это.

Маркус и Тео шагали вперёд, не сбавляя темпа. Их ботинки гулко отбивали шаг за шагом по металлу, будто отсчитывали секунды до чего‑то важного. До момента, который изменит всё. Аппа шёл по пятам, почти бесшумно, и даже Тео не проронил ни слова. Он просто держался рядом, готовый поддержать, если Маркус сорвётся.

Дверь в центр связи была приоткрыта. Свет от сотен мониторов бледно выливался в коридор и ложился на пол холодными полосами.

Маркус первым вошёл внутрь. Его глаза сразу адаптировались к мягкому голубому свечению экранов, но даже яркость технологий не могла стереть с памяти следы недавнего кошмара, который пронёсся по этому уровню, как лезвие по горлу.

На стенах виднелись ещё не до конца очищенные пятна от брызг крови. Дальше – четыре отполированные лужи, уже почти убранные, но всё ещё видные; тонкая тёмная полоса вдоль одной из стен, будто кто‑то пытался ползти, цепляясь за каждый дюйм пола и своей угасающей жизни.

Запах металла, перемешанный с кровью и чистящими средствами, всё ещё висел в воздухе, въедаясь в ноздри. Здесь всё пахло смертью и предательством. И этот запах не выветрится никогда. Он останется напоминанием о том, что здесь произошло.

Грета стояла у главного терминала, скрестив руки на груди, но по её лицу было видно: за этой позой скрывался не контроль, а сдержанная ярость. Под её глазами, как и у многих, залегли синие круги от бессонных часов. Волосы были собраны в высокий тугой хвост, губы обветрены от привычки стискивать их, когда злость внутри неё начинала закипать.

Она старательно не смотрела на пятно, что сейчас оттирал один из уборщиков. Та самая лужа крови, где нашли едва живого Айкера с простреленным лёгким. Ему повезло, что он выжил. Что смог подняться, чтобы связаться с Маркусом, прежде чем потерять сознание.

До того как упасть, Айкер частично успел рассказать о том, что произошло: о том, что Амелия и Тесса забрали Мэди и Лео; о том, что Тесса выстрелила; о том, как пуля сначала попала в Мэди, пробила её тело насквозь и лишь потом – в него.

Увидев Маркуса и Тео, Грета коротко кивнула.

– Мне удалось восстановить несколько удалённых Тессой записей, – проговорила она, быстро нажав пару клавиш. – Вот эта – камера в лифте. Восстановление частичное, но суть… ясна.

Один из мониторов ожил. На нём – зернистое цветное изображение. В кадре – один из лифтов. Мэди вошла в него вместе с Эриком на четырнадцатом уровне.

Маркус замер, даже не приблизившись к экрану. Его руки медленно опустились вдоль тела, в одно мгновение став слишком тяжёлыми. Тео, стоя сбоку, бросил взгляд на него, но ничего не сказал – не посмел. Всё их внимание было приковано к монитору.

Изображение дрожало. На экране – Мэди. Повернувшись к дверям, она стояла посреди кабины, всё ещё близко к Эрику, который вёл себя странно: переминался с ноги на ногу, не смотрел на неё, сжимал в руке пропуск, которого у него не должно было быть. Затем – его жест, движение руки к панели, нажатие кнопки двадцать пятого уровня.

Маркус сделал шаг ближе. Глаза не отрывались от экрана.

Спустя время Мэди обернулась к панели и, нахмурившись, что‑то сказала. У Греты не получилось восстановить звук, но по мимике Мэди всё и так было ясно: она была удивлена, а потом – встревожена. Её брови сошлись, а губы сжались.

Затем Эрик… он сделал шаг к ней. Слишком резко. Схватил за затылок и поцеловал – бурно, грубо, против её воли.

Маркус резко вдохнул. Его пальцы сжались в кулаки так, что костяшки побелели, а челюсти стиснулись до скрипа зубов.

Он смотрел, как Мэди пыталась вырваться. Видел, как она дёргалась, пыталась оттолкнуть Эрика. Видел, как её руки упирались ему в грудь, пытаясь создать расстояние. И вот – короткий всплеск: движение его руки вниз, затем металлический отблеск. Он достал пистолет и направил ей в живот.

– Сука, – процедил Тео сквозь зубы. Он даже не осознал, что сказал это вслух.

Дальше было хуже. Она смогла ударить его, но ему было почти всё равно. Он только отшатнулся, а потом снова навёл на неё оружие. Они о чём‑то говорили. Лицо Мэди было искажено страхом, но она не плакала. Она держалась. Говорила. Требовала. В глазах была та самая безрассудная отвага, которую Маркус разглядел в ней ещё с первых дней – отвага, смешанная с яростью и желанием бороться до конца.

Когда двери лифта открылись, Эрик поднял пистолет к её голове. Приставил ствол прямо ко лбу. Маркус сделал ещё шаг вперёд, будто инстинкт приказал ему войти в этот прокля́тый кадр и остановить это: защитить её, убить его. Но было поздно.

Экран погас.

– Ещё, – требовательно сказал Маркус. В нём клокотала ярость, которую он едва сдерживал.

Грета громко выдохнула и нажала несколько клавиш. На экране снова появилась картинка – камера, что висела в коридоре двадцать пятого уровня, напротив лифтов.

Мэди вышла первой, Эрик – чуть позади, держа её на прицеле. Затем – короткий всплеск движения у края кадра: силуэт, быстро вошедший в поле зрения. Яркая вспышка от выстрела и Эрик, словно мешок, упал на пол.

Маркус чуть пошатнулся, а его дыхание сбилось. Он чувствовал, как от ярости гудела кровь в висках, стучала в уши, заглушая всё остальное.

– Грета… – выдавил он. – Есть ещё записи?

– Один фрагмент… В ангаре. Изображение нестабильное, но…

– Включай.

Грета не стала спорить. Она уже успела посмотреть эту запись, и то, что там было, заставило её кровь застыть в жилах. Её пальцы быстро пробежались по клавишам, и экран вновь ожил.

На записи Тесса тащила обмякшее тело Мэди из служебного лифта. Её голова была запрокинута набок, ноги бессильно волочились по полу, оставляя за собой тёмный кровавый след. Она была больше похожа на куклу, чем на человека. На сломанную игрушку, которую просто тащили, не заботясь о том, причиняют ли ей боль.

– Господи… – выдохнул Тео, и его голос болезненно оборвался.

Маркус не реагировал. Он стоял, не моргая, боясь пропустить каждую деталь, впитывая в себя каждую секунду этой записи, будто хотел выжечь её в памяти, чтобы больше никогда не забыть.

Затем из лифта вышла Амелия, волоча за капюшон едва брыкающегося Лео. Мальчик пытался вырваться, дёргался, кричал. Она подвела его к какому‑то человеку, чьё лицо никто не смог сразу рассмотреть. Он стоял неподалёку и перехватил Мэди из рук Тессы. Отнёс её к машине и, будто она была не живым человеком, а мусором, забросил в салон хаммера.

Видео вновь резко прервалось.

Маркус сжал челюсти. Он стоял слишком неподвижно, борясь с чем‑то внутри – со сломом, с виной, с беспомощностью, которая разъедала его изнутри.

– Кто это был? – хрипло спросил Маркус, обернувшись и вперившись взглядом в растерянную Грету.

– Я… я не знаю.

– Так узнай, мать твою! – рявкнул он, и его голос ударил по Грете, как пуля по броне.

Она вздрогнула, но тут же взяла себя в руки. Развернулась к терминалу и вновь включила запись, перемотав назад и приблизив незнакомого им человека. Он стоял полубоком – так, чтобы можно было сразу понять, кем он был.

Грета задержала дыхание, прокручивая запись покадрово. Изображение было рваным, камера дёргалась, но фигура становилась всё отчётливее. Мужчина, одетый в тёмную куртку и брюки, с короткой тёмной щетиной и хмурым лицом. В один момент он быстро повернулся к камере, поправляя Мэди на руках перед тем, как закинуть её в салон.

– Подожди… это же… – выдохнул Тео. – Блядь!

– Кто это? – выдавила Грета, быстро оглянувшись.

Маркус смотрел в экран, как в пасть чудовища, после чего резко развернулся и вместе с Тео направился к выходу, оставив Грету одну в полном недоумении. Она хотела было что‑то сказать, остановить их, спросить, но промолчала. Всё уже было сказано.

Теперь они знали, кто это. И знали, что он всё ещё был на Тэте.