Читать книгу «Три кашалота». Усни, но проснись. Детектив-фэнтези. Книга 22 - - Страница 5

V

…В мыслях о скором путешествии и о мщении, о необходимости быть, наконец, сильнее и решительнее, чем он был до сих пор, Лука, как сомнамбула, без всякого страха и без страховки поднялся наверх и уселся на обширной скальной гладкой площадке. С нее ветра сдули все до последней песчинки, и лишь мокрые желтые листья, занесенные ими, кое-где были пришлепнуты к граниту, а кленовая ветка, сорванная с соседнего дерева и влипшая красными листьями в окно смотровой башни, показалась кучкой кровавых следов трехпалого зверя. Башня с окнами по четырем сторонам служила и сторожевой, и маяком для заблудших товарищей, бродящим по холмистым отрогам и впадинам заросших лесом долин. И она уже не раз выручила искателей счастья, охотников за пушниной, обходящих неизвестные горные скалы, и они, оказываясь в бедственном положении, находили в крепости спасительный приют. Теперь Лука сам был готов стать странником, веря в то, что всюду есть люди, готовые оказать заблудшему посильную помощь. Он смотрел и вниз, на лагерь своих товарищей, и понимал, как нелегка была в жизни доля вообще каждого из них. У всех имелись свои печали и мечты, свои счеты с доставившими им несчастья и беды, и потому все они, храпящие во снах, видели в этих снах то, что видел и он, – как совершают свое правосудие, имея порукой и серебро, и самоцветы, и золото…

Вдруг скала слегка дрогнула. Лука прислушался, и ему почудился еле уловимый гул, будто открыли ловушки камер, заполненных насекомыми, скрежещущими мириадами лапок по каменным стенкам. Так же неожиданно это все прекратилось. В то же мгновение Луке показалось, что вся скала, вся гора, вся долина, а может быть, и весь Земной шар, чуть повернулись, и он оказался в незнакомой чудесной стране, где испытал ощущение предстоящего счастья… Когда он проснулся, то напрочь забыл о сне. Но с тех пор пленительное чувство близких счастливых перемен уже не покидало его. И надо ли говорить о том, что его уже все время манило подняться к сторожевой башне…

– Так, так, так! – сказал себе капитан Жеванцов, читавший эту историю в рукописи о первом золотодобытчике России Иване Протасове, – еще бы прибавить сюда сюжет вещего сна, а вдобавок к нему пропуск в волшебную гору сорока разбойников, куда благодаря волшебным словам о конопляных зернышках удалось проникнуть Али-Бабе, чтобы оказаться по колено в золоте и самоцветах, и тогда эту гору в Уграе можно засчитать прообразом горы сказки из «Тысячи и одной ночи»! Словно отвечая его мыслям, далее автор неизвестной рукописи указал на то, что горы, где построили свою крепость люди Ивана Протасова, на самом деле изобиловали всякими видами полезных ископаемых, о которых, впрочем, не забывали и хозяева этой земли – влиятельные семьи древних барджидских народов: Абдулкаримовых, Изельбековых и иных.

…Уже с тех пор, как у подножия облюбованной для крепости горы началась выработка имевшейся здесь слюдяной копи, стал слышен частый топот лошадей посланников главы ближайшего к крепости рода Изельбекова, наблюдавших со стороны, чем занимаются русские.

Иван Прович удивлялся: чем был вызван столь пристальный интерес местного хозяина долины чуть ли не к каждому шагу горщиков, в то время как тот не потребовал для себя ничего, будто довольствуясь лишь тем, что не шел в разрез указам Петра I не чинить препятствий искателям-рудознатцам. Создалось впечатление, что либо султан имел карту обустройства всей горы и, получая новые данные от своих разведчиков, сверялся по ней, либо следил, не перейдена ли гостями где-то черта недозволенного, быть может, вторжение в область священного. Изельбеков становился сверх меры мнительным, а может, уже давил груз одиночества и тоски. И таким образом он искал себе новое развлечение. Долго не показывался на глаза его связной Саламат с прозвищем Юлбарыс, по-местному «Тигр», подружившийся с людьми Ивана Протасова, особенно же с Михайлой, которого при знакомстве взял в плен, а затем доставил обратно, уже с посланием от Изельбекова. Но когда молодой человек появился вновь, то все увидели, что на сей раз он прибыл только по службе и был этим смущен. Посланник был проведен в первый этаж новых строящихся хором главного терема, как дорогой посол.

– Хозяину известно, что вы добыли слюду из горы, – сказал он, вытянув руку к еще незастекленному окну, не глядя в него, ибо и без того хорошо знал, где находилась копь, – и когда вы разделяли ее для вставки в окна, это хозяина не смущало. Но дошли слухи, что вы хотите добывать слюду на продажу. Или это лишь слухи?

– Передай хозяину, Юлбарыс, – сказал Иван Прович, – что в моем тереме много окон, и потому мы заготовили много слюды, продавать ее мы не будем, и хозяин скоро сам удостоверится, мы ждем его в гости. И приглашение отправить ему не замедлим!

– Хорошо. – Саламат помялся. – Хозяин спрашивает: чем еще русский начальник может подтвердить его дружбу?

Иван Прович с улыбкой вышел в соседнюю комнату, оттуда вынес послу кинжал с позолоченной рукояткой и со вставленными в нее двумя небольшими полудрагоценными камнями.

– Вот! – протянул он его. – Это будет достойное дополнение к ружью, которое ты однажды уже передал ему от меня!

Но Саламат замотал головой и не взял подарка, хотя было видно, с каким жаром он принял бы этот кинжал, чтобы повесить себе за пояс. – Хозяин желает такого подарка, который вы нашли в земле! – И он уткнул палец в пол.

Иван Прович подозвал помощника Калистрата.

– Принеси-ка ларец!

Небольшая шкатулка, когда Саламат взял ее в руки, все же едва уместилась на его широких ладонях. Это была изящная ярко-зеленая малахитовая шкатулка на позолоченных ножках и с позолоченными украшениями разных оттенков. Глядевшим на нее казалось, что это по ней перекатывались застывшие волны музыки, готовые ожить, как только откроется ее крышка и включится скрытый в ней музыкальный механизм. Этого механизма в ней не было, но Иван Прович отнесся к ней бережно, как к живой, как к иконе, к которой можно было обратиться лишь духовно к этому приготовясь. В нее доверху были насыпаны местные полудрагоценные камни и несколько самоцветов, ошлифованных достаточно для того, чтобы их можно было вставить если не в императорскую корону, то в какой-нибудь выходной тюрбан Изельбекова, ставшего служилым тарханом. Малахит Иваном был найден не здесь, а под Алапаевском, а уже здесь в мастерской нарезан камнерезами на пластины и ошлифован до зеркального блеска. Ювелирное дело пока лишь осваивалось, но оно было, и по восхищенному виду Саламата стало понятно, что он еще не держал в руках таких дорогих камней. Но и закрыв ларец, он с изумлением разглядывал его ярко-зеленые, крупно-крапчатые, волнообразно бегущие краски.

Саламат, казалось, перебирал это узорочье пальцами, словно струны или клавиши музыкального инструмента. Малахита он также прежде не видел. Но, по всему, обладал богатым воображением и, выстраивая в голове общий рисунок мозаичной картины, уже связывал его с широкими возможностями русских мастеров вести с Изельбековым дела, и дружбу, и тонкую дипломатию.

Иван Прович хорошо понимал Саламата. Он помнил и свои собственные ощущения, когда, под приглядом главного резчика Калистрата, сам специальным составом скреплял малахитовые пластинки на поверхности каменной заготовки ларца. Прежде с малахитом он дела не имел, и когда закончил работу, познал ощущение чуда, которое ему обещал Калистрат. Изготовленная таким образом шкатулка казалась полностью цельной из малахита! Притом симметричные части от нарезок пластин ничуть не заглушали ощущения, что это цельное в таком виде изначально создавалось природой. И оно лежало в подземной кладовухе ее драгоценностей до тех пор, пока ее не обнаружил удачливый искатель счастья и, вынув готовое из-под земли, явил на свет божий на изумление людям.

Видя, на что решился Иван Прович, Калистрат чуть помрачнел. Как опытный камнерез, он сомневался: оценит ли ее Изельбеков? Слишком уж много труда – старания, тщания и терпения потребовала каждая грань, чтобы все вместе стало подлинным произведением искусства.

Единственное, что могло утешить его, это то, что, когда Саламат взял шкатулку, он с непередаваемым видом воскликнул: «Ярлыка!», что, надеялся камнерез, могло означать: «Боже! Как это красиво!»