Читать книгу За шепотом листвы - - Страница 8

Двери храма за спиной хлопнули, впустив еще пыльный – частицы справа оседали на лучах витража – предрассветный воздух, и встрепенул свечи, расставленные на готических люстрах, между скамей на канделябрах, у алтаря, но горела только половина, окутывая небольшой (даже костел, а не…) храм полутенями-полутонами древесными, кедра и пальмы, и сладковатым, мягким ароматом.

Селин, сняв маску, шагал по зале, потолок давил на плечи, – шагал до конца, боязливо касался креста на руке и удивлялся, что падре, похоже, уже не спит. Или свечи горели всю ночь. Также как мышцы Селиана? От бесконечных, тянущихся, словно вечность, движений ног и раскинутых в страданиях рук: он был готов делать что угодно, лишь бы уснуть. И эхо шагов отзывалось головной болью, как эху воспоминаний отзывались полутени. Селиан думал о родителях. Или же перебирал обрывки. Отделял вину от страха и отвлекался на одинокое эхо.

Врата храма распахнулись во второй раз. Расступились полутени. Порыв задул новую половину свеч, оставив только шесть у алтаря – Селиан поворачивался на пыльный запах улицы, – шесть у витража с Енохом, шесть у входа (возможно, столько же с иной стороны храма, но справа от портала горело только три). В достаточно чистом свете утренней звезды стоял Диаран. Его волосы, измазанные киноварью, вздымались, как нимб из догорающего солнца, даже когда оно только восставало. Слишком молодой парень остановил слишком старые изумрудные глаза на Селиане, обжигая его неясные чёрты, что собирались любопытством, меланхоличным, на лице.

– Что за ночка, а? – Диаран, без маски, сдувал пылинки с языка, наполняя залу запахом меда, подходя, ослепляя Селиана светом снаружи.

– Да… – Юноша вздохнул; мед как будто прилипал к губам. – Я…

– Работал допоздна? Слышал, у вас проблемы с Масала. – Диаран всегда со страстью касался диалога, никогда не перебивал, но всегда стремился к завершенности, и никогда не угадывал…

– Нет, я просто не спал до утра. А работа… Ничего не осталось…

– Наконец, увольняешься? И куда подашься тогда?

– Я имел в виду Масала. Где же еще взять?

– Не пробовал поискать? К примеру, за рекой?

– Как? Там…

– Думаешь, все вымерли?

Диаран улыбнулся мистерией, располагающе, но остановился на расстоянии вытянутой ноги: всегда так держал дистанцию, что даже если потянуться или бежать к нему, то всё равно коснуться невозможно. Он поправил воротник своей неоготической мантии, медного цвета болотного оксида меди, цвета больной природой пчелы: сомнул треугольные края и уложил гривой льва.

– Не про то… Там Асанту, работорговцы, убийцы, племена…

– Кто же тебе такое сказал?

– Чёрт, да я видел! – у Селиана дернулась порезанная бровь и он указал на ее нервные подергивания. – Я почувствовал! – Но сейчас ничего так не раздражало, как раньше, тем более в этом месте.

– И ты решил, что видел всё… – Он закатил острый, разрезанный пополам рукав, отодвинул лоскуты с пояса и снял сосуд, прозрачный, но золотистая жидкость внутри виднелась туманно. – Не хочешь?

– Это?..

– Это не пиво, не медовуха и не брага, если тебя такое смущает.

– Нет… Я говорил про хартвор…

– Эй! Это, – он уязвлено поболтал бутылью, пытаясь показать поближе, но туман по-прежнему скрывал стекло, – абсолютно не та муть, не та одаренная подделка, которую в темноте стыдливо капают, – в каждом слове сквозила глубоко личная (травматичная?) неприязнь, – а это подлинная чистота! Помогает раскрыть глаза, посмотреть вокруг.

– Я буду совой, с огромными зрачками, крутить головой?..

– С любопытством! Сможешь увидеть, заметить то, что раньше было сокрыто пеленой! Подлинный инсайт(-д?)! – Он протянул бутыль; так близко (интересно, только сейчас он искренен? только так его возможно коснуться?)

– Скорее крутить головой в безумии. – Селиан пытался поджать губы, но облизнулся. – Ты всем подряд?..

– Непременно, всем своим фаворитам, и они такое видят!.. такое творить начинают!.. – Диаран, видимо, только осознавал, что именно они творят, и, схватившись от боли за ребро, невесело добавил: – Знамениты, должно быть, даже в аду!

Свет в храме задрожал. Запах меда искушал. Селиан закрыл глаза и с трудом качнул головой в отрицании. Но в темноте, за веками, стало страшно; прохладный ветер с улицы тянулся внутрь, смешивался со струйками потухших свечей, проползал под лавками, заползал по ногам к сердцу, остужал биение; пустота, темнота. Селиан разрубил завесу между веками, распахнул глаза – но в полутьме не было полутеней: он чувствовал и видел, как бьется светом сердце Диарана; зря он не коснулся его хотя бы так. Странные мысли, но этот свет… Селиан почувствовал голод равным холоду.

– Ты чего раскис? Я же не Квасир, чтобы слюнями тебя поить. Просто хотел… – Диаран заметил пристальный взгляд и с сомнениями спрятал бутыль за пояс. – Ты всегда так из-за простых дурачеств унываешь?

– Нет… Я думаю, я…

– Хочешь навестить родителей побыстрей? Ну так не стой!

– Нет, чёрт! Диаран…

Селиан осознал, насколько долго стоял на месте, что даже задрожал от холода, и бесстрастная маска Диарана вовсе не помогала. Развернулся, чтобы взбудоражить кровь – тело немного позвало в сторону, но он выпрямился – и пошел к выходу в сад, кладбищу.

– Я думаю, что заболел Сомниум. Умираю…

– Думать вредно и для жизни, и для счастья. – Он так пытается подбодрить? Почему его холод не сочетается со светом (почему так не везет на друзей?) Диаран всё же изменился в лице, когда глубже взглянул в сердце – словно клиент в больнице не доживет до оплаты? – Ты проверялся? Что там подносят обычно? Кровь?

Селиан встрепенулся:

– Прион слишком специфичен. Нужен конкретный «штамм», а он изменился. Там ведь особая процедура, дорогая… Нерентабельная. – Страх подступал тенями, от которых он бежал – Селиан замедлялся, и голос слабел, с каждым словом становился безразличнее.

– То есть ты всё-таки собрался навестить могилу побыстрей? Опустить руки?

– Я не…

– Можешь? Ты можешь попытаться. Твое тело, твой разум – могут измениться, разве тебе не страшно измениться не туда? Это разве не тяжелее?.. – Полупустую залу не разбивали его шаги; он словно призраком парил позади. – Деградировать не тяжелее, чем просто пытаться на пути?

Селиан закипал льдом, хотел крикнуть, что не знает, как вырваться, из ловушки, но не до конца понимал, что под этим подразумевал. Корпорации? Тело? Но прежде мыслей открылась дверь перед ним.

В храм влетел падре, запыхавшийся после пробежки, правой рукой он поддерживал дверную ручку, а другой, со спортивным нарукавником, местами дырявым от упругих мышц (худо закрывал ожоги), разминал эспандер. Он удивленно раскрыл глаза, бледные, как позднее лето, отпустил ручку медленно, чтобы не упала без него, распустил рукава рубашки на левой руке и потянулся было к священному пиджаку на поясе, но поморщился (вспомнил, что больше полувека не носит их и ему, по большей части, наплевать на такой этикет, который сковывает?) – в его годах лицо и без того порезано, но теперь походило на кору дуба, а редкие волосы натуральным цветом, с небольшими проблесками снега, дополняли стоический или старческий образ.

– Вот, вглядись, – сказал Диаран, – человеку уже за восьмой десяток, пора отдохнуть, а всё бегает. От смерти.

Падре с искрой страха взглянул на эспандер, спрятал в карман:

– Чаво это бегаю? Я смерти-то не боюсь. В этом смыслов маловато: за ней не поспеешь. – Он оглянулся через плечо на престол и на крест над ним (блик спустился к падре, разжигая кровь в груди) и немного стыдливо спрятал цепочку за воротник. – Главное ж с верой в сердце встречать. И вам пора уж: вся жизнь впереди, но куда заведет-то вас, без веры? – Падре посмотрел только и особенно на Селиана. – Я верю, что ты уже достаточно наслушался, где проводят последние дни те, кто отворачиваются от Господа. Не буду тебя утомлять и поныне – это не самое приятное место. Даже жарче, чем в этом город. Но Господу не чуждо милосердие.

– Ха, Жима, ты так говоришь, будто повидал то самое место. – Диаран улыбнулся и издали прошептал Селиану: – Забавно, что люди сам решают, что принадлежит (или нет) богам. – А затем громче, обращаясь с улыбкой к падре: – А в ад ссылать милосердно? А детей до третьего колена – к отцам?

– Эх… Зачем так буквально трактовать? Эта заповедь не про кару, она про чистоту души; бог в ней не судья, а любовь. В ад не попадают все неугодные – только те, кто травмы наносит себе, даже не понимая.

– То есть отцы не передают детям вину?

– Отцы отворачиваются от любви, и дети, обделенные, конечно же, тоже могущи, но это выбор. Господь – это выбор. Иисус Христос своей жертвой разорвал круг, понес на себе чужие грехи, спустился в ад и вывел на свет праведников. Это был его выбор.

– Да только в ад он спустился с проповедью. Приди в лес к волкам и скажи, что убивать, потому что они кушать хотят, некрасиво. Говорить мало, нужно чтобы слышали. – Диаран посмотрел на Селиана. – Ты слышал Заповеди Христовы? Особенно про алчущих?.. – Селиан пожал плечами, и Диаран, столь желанным светом, наклонился, чтобы прошептать: – Кстати об агнцах. Жертвы точно как мифах… Забавно, как веками религией люди пытаются переосмыслить прошлое, но выходит как костыль. Одно на другом. И всё равно любая истина – упрощение, что трактовать можно, как душе угодно.

– Что эт ты там науськиваешь всё? Хватит голову юноше забивать. Он и так потерян, ты разве не чувствуешь? – Диаран посмотрел, мол: «Он? А я тогда кто?», а Падре подошел к Селиану, крепко, очень крепко поддержал его под руку. – Пойдем, пойдем, мальчик мой. – И повел в сад, другой рукой не давая ручке двери развалиться. Селиану показалось нелепым признавать, что без опоры на старика, он, скорее всего, врезался бы в створ.

Солнце уже поднялось и светило ровно в сердца. Они ступили на каменную, слегка покрытую росой дорожку, отчего с ее округлых ячеек стекало плавленое серебро на бледную траву, а вокруг – бежевые цвет, скромные, чуть выше бабочек, которые отряхивали крылья от пыли и, отталкиваясь от лепестков, очищали и их, своих друзей (или кормушки? Что они испытывали, если их тянуло каждое утро в этот сад, окруженный забором с козырьком в жалких попытках отгородиться от города и природы, – в этот сад, а не на волю?); и бежевые цветы превращались в белоснежные, как поляна подснежников, а пыль блистала, поднимаясь к небу.

Падре провел Селиана под деревянный навес. Под навесом прятался старенький фонтан, моложе падре, но с такими же шрамами пожара, и даже вода, что овевала юношу спокойствием, не залечивала раны.

– Был у солдата сын. – Начал падре. – И солдат, не одну войну прошедши, видел то, что не видно по весне. Пленку льда на озере. Он водил сына к воде и заставлял смотреть, пока лицо на поверхности не замерзнет, пока утром не увидит огонь красной звезды. – Жима остановился у фонтана, отпустив Селиана, что тот от неожиданности пошатнулся, ухватился за ребристый камень и наклонился над водой; рябь тревожила красные глаза. – Не видел сын, не хотел. Сбегал и вместе с другом садился за книги о Боге и богах, о полководцах и героях; бумага чудилась дальше, а потому – теплее льда. Но отец прознал. Наказал тюрьмой из дома. Но сын сбежал, оставив братьев, друга. Деньги закончились к лету. Одинокий и разбитый, он прибился к храму и увидел огонь в крови Христовой. – Жима провел рукой по ранам фонтана, рукав рубахи загнулся, обнажив ожог; Диаран тоже наклонился к воде левее Селиана и смотрел так, словно видел впервые. – К осени на юге пылали пожары. Сын прорвался помочь, нарушив запреты Церкви – она слишком поминала дом, воспаляя разлуку, отлучила. Ему пришлось в одиночку водой из озер пылание поливать. Последняя Битва сжигала души не разбирая – так виделось. Но пожары замерзли, когда пришла зима, а страшнее всего было то, что отец по-своему прав. Сын вернулся домой и смотрел, как лицо на поверхности озера покрывалось пленкою льда, усыхало на столь близкой бумаге, но рядом не осталось никого, чтобы увидеть, как торжествует Люцифер.

– Но было ли озеро одно во всем мире? – Протянул задумчиво Диаран.

Падре, скорее всего, понял, что парень обращал вопрос к воде, и лишь неопределенно кивнул. А Селиан же не знал уже, что видел под рябью: очёртания размывались темной глубиной. Диаран заложил рукава мантии, достал бутыль и протянул Селиану. В отражении жидкость сияла притягательно, подсвечивала бледность лица. Пугающую бледность. Селиан отказался и отошел от фонтана, слегка качнувшись.

– Забавно, все эти демоны снаружи и внутри навели меня на мысль… – Сказал Диаран, что-то пытаясь найти в мантии; Селиан даже не видел карманов, и всё же Диаран водил руками по потайным местам. – В которой я люблю заблуждаться: слепая вера оправдана только на смертном одре, когда веришь, что нельзя ничего изменить, что жизнь была хороша. Но люди любят либо рано себя хоронить, либо смотреть на солнце без очков. – Он с улыбкой пожал плечами и достал два ванильных цветка, которые плаксиво свешивали головы с огненного стебля (кажется, он называл их стираксами; странно, но сколько бы их не дарил, а цветки вечно забываются после, растворяются, и находятся в земле, даже посреди города). – Если кажется, что всё пустое – наполни словом. – Диаран помедлил, размышляя о чём-то пузырями в бутыли, но всё же подошел вплотную к Селиану и вложил палочку огня в руку; его кожа – раскаленный Меркурий, и такая же побитая метеоритами, но касание – нежный свет полной луны, расстилающий простыню. – Ведь раньше считали, что в словах, историях – сила, особенно в именах. Словом, рассказчик почти как Господь.

Последнее он сказал слишком громко – падре попросил не приводить имя Его в суе. Диаран извинился, поднимая улыбкой голову к небесам, и всучил второй цветок, толкая дальше по саду, где границу с кладбищем невозможно было заметить, если бы не одинокая могила, на маленьком холмике, под еловой тенью. Влажные запашистые иголки отпускали капли на плиту, покрытую разводами пыли.

Селиан отсоединился от всех, вырвался вперед, к камню с четким, изначально вытесанным именем отца, и более новым, неуверенным в том, что ему здесь место, именем матери. Селиан не знал, почему их положили в одну могилу (разве Церковь разрешает такое? не уважает личные границы?); и тем необычнее видеть эпитафию: «Истина не должна отливаться в граните», – излюбленную фраза отца, так неподходящую матери.

От тяжести росы пара иголок упала на голову юноши, слегка уколов, но он не заметил, как не заметил руку падре на плече и Диарана, разбившего тень дерева, который смотрел за листву, на небо, в поисках звезд.

– Твой отец, кажется, был астрономом? – Спросил парень.

– Любителем. Смотрел каждый день на одном месте, «Звездном холме» (как он его называл). – Селиан наклонился, немного завалившись, над могилой, стер рукавом пыль с эпитафии и совсем сгорбился. – Сам больше напоминал гранит…

– Технически, Земля же не на одном месте стоит, так что он даже путешествовал, под определенным углом.

– Этак ты сам что ли астроном? Или просто в звездах витаешь? – Падре сказал с несвойственной, отцовской, улыбкой; Диаран видимо не услышал.

А Селиан продолжал счищать пыль с плиты своей одеждой, поэтому Жима достал из кармана одну тряпочку, передал юноше, затем вторую себе, и стал поглаживать края надгробия с необычайной заботой; в его бледных глазах виделось какое-то сродство с могилой, но они смотрели мимо, дальше, куда-то на север.

– Я забыл цветок… – Селиан поднялся и в пустоте куртки не нашел подарок родителям.

– Видят ли мертвые? Есть ли им вообще до тебя дело?

– Диаран… – Падре посмотрел на парня осуждающе, но не стал добавлять: «Сейчас не время и не место», – это читалось во взгляде.

– А что? Были времена, когда люди верили, что мертвый теряет вместе с памятью индивидуальность…

Жима шумно выдохнул, поднялся, и поддержал Селиана за плечо, чтобы он не слушал, но он услышал – стало страшно. И мерзко. Запахло от гранита фальшью. Если иной мир бы существовал, то как жить без искренности? И без памяти… Отец хотя бы забыл бы винить. Губы Селиана свернулись в гримасе: может, и его бы смерть избавила.

– Мне вспомнился царь, Эн-Мендуран, он якобы предсказал всемирный потоп. – Все посмотрели на Диарана с недоумением, особенно падре. – И да, это было до Ноя. – Падре хотел что-то сказать про язычников, но Диаран продолжил: – Но это ладно, я хотел сказать про Гильгамеша – более уместен, пусть и был шумером. – Он заметил более полное недоумение. – Вы не слышали? Тот, который в Финикию ходил за кедром, который потом бессмертие искал, у шумерского Ноя в ногах уснул?.. – Селиан не улавливал мысль, но от упоминания «родины» матери, сне, бессмертии поднимались мурашки (он стоял на месте слишком долго), а в контраст повергал аромат меда, усиливаясь с каждым словом, погружал туда (он не знал куда), где скитался древний герой. – И да, – Диаран посмотрел в раскрытые глаза юноши, – я про твою болезнь. – Падре тоже посмотрел, со страхом. – Отправишься ли ты искать хотя бы жизнь?

Селиан отвернулся к граниту. Отшатнулся, представив сон, последний, мать. Нога поехала с холма, как с камня. Он терял равновесие. Ель без тени нависала. Вспоминал слова… Но рука падре подхватила, удержала и помогла встать. Слова…

– Пугает… Запрет… В последний день, когда я ее видел, говорила, что за рекой опасно. Тогда не послушал… – Селиан потер порезанную бровь. – Тогда я сам сбежал, но сейчас… Меня зовут…

– Ха, нет, я с тобой не пойду, – сказал, Диаран, – я вечно в лесах теряюсь в нитуда. Этот путь, если решишься, ты уж без нянек пройди.

– Я не про живых. Меня зовут мертвые. Сон, сова, ватото. Столько странностей происходит, нереальных.

– Нереальных или не обыденных? – Селиан не думал, что есть разница.

– Ох, мальчик мой. – Падре положил обе руки, тяжестью мира, на плечи, и лучи уже дневного солнца через иголки осветили его дубово-снежные волосы. – Твоя мать была сильной, искренне любящей, верующей женщиной, но смерть твоего отца сломила ее совсем. Не ведала, что творит она, говорит… Последние слов ее – бред.

– У-у-у, а как ж: «Почитай мать свою, как повелел тебе Господь, Бог твой!»?

Диаран испустил смешок, но Жима отмахнулся и пальцем указал на грудь Селиана, задрав рукав рубашки:

– Под конец запуталась без веры она, но ты… Не теряй веру. За ней последуй, если так должно, но прошу тебя, подумай хорошенько прежде».

– А ведь у племен есть мифы… – Начал Диаран, а Жима закатил глаза и отошел назад. – В них из праха предков или духов, героев, вырастает пальма или другое сакральное дерево. Корни этого дерева скрепляют землю, а ветви цепляют облака, связывают с небом, ну а плоды… – Он таинственно улыбнулся, и вместо мурашек по телу Селиана пробежали искры тепла. – Плоды – это все культурные растения разом: и ямс, и плантаны, и сорго. А теперь – кассава стала священной, словом, даже мифы погребают предков и растут из них к небу.

Селиан вспомнил вкус бананов на языке, вкус фуфу из них, как тает пюре, смешиваясь с острым супом, и вспомнил отца без лица, как вместе ужинали за Энеидой и картинками со скульптурою Давида и с неоконченными рабами у гробницы, а затем, когда солнце уходило, под пеленой прохлады поднимались на Звездный холм, – и как уставший от этого маленький Селиан отказался от восхождения за день до смерти отца.

– Язычники. – Жима почти выплюнул проклятье. – Это ты так красиво пересказываешь, а, по деяниям, у дикарей не нужно мудрости искать. – Падре поправил рукав и достал эспандер, со скрипом костей стал разминать, под шелестом теней листвы.

– А у тебя стоит? – Диаран отогнал от себя тени, но с озорством посмотрел на крону.

– Устыдился бы, в моем возрасте…

– Омудряет не возраст, а прожитые годы.

Жима с зубами сжал экспандер – какая-то прожилка отлетела, и отвернулся, обратился к Селиану:

– Мальчик мой, не слыхал насчет Асанту, мафия раньше не скупилась на пожертвования, но вот дикари… Если отправишься ты за верой в лес, то держись подальше от племен. В них нет ничего святого, они безумцы, демоны, когда в песят шестом город захватили. Два года к ряду издевались! Сожгли храм. Кладбище перекопали, а землю посыпали солью. Как есть демоны! Я до сих пор не знаю, что с телами стало, да упокоит Господь их души…

– А про озеро свое забыл? – Спросил Диаран.

– Да-да, озеро. В озере тогда и утопилась их женщина – бросила на произвол свою девочку. Насколько не хотела возвращаться к этим изуверам! – Ветер растревожил листья – они касались только острыми краями.

– Может, у нее послеродовая депрессия была. Слишком сложно знать ничего. С чего ты взял, что она боялась демонов. Что такое зло вообще? Искажение ваших догм?

– Не наших, проявления зла настолько же общие, как и добра.

– Очередное упрощение. Хотел бы я посмотреть на карикатурного чёрта, которого бы не поправила реальность. Почему вот зло, к примеру, не может быть чёртовски обаятельным? Возьмет оно, соберет секту, переубедит всех, что обыденное добро – на самом деле зло, тогда изувером уже станешь ты. Поэтому вы, жрецы, кумирами пап делаете и так апокалипсиса боитесь?

– Да хоть ты внушишь всем, что часы тринадцать бьют и в сутках двадцать шесть часов, от этого мир не будет по-другому вращаться. Потому что это – истина. Так и с добром. Люди могут это чувствовать.

Лист упал на сухую кожу падре, и он сдул с раздражением, а Селиан уже не мог слышать их бессмысленные препирания, хотел кричать, но сжал клыки, пытаясь погрузиться в простоту памяти, пока не поздно.

– Нет никакой универсальной истины.

– Этак ты сам до абсурда доводишь.

– Нет никакого парадокса релятивизма.

Глаза Диарана стали серьезнее, поблекли, будто его будущие слова, что загорались в мыслях и разгоняли ярче тени, падали пеленой личной вины на изумруды, как будто что-то мог сделать, недостаточно старался, чтобы чего-то не было, и при этом сделал слишком много, чтобы разжечь нечто:

– Собери девяносто девять человек в одной комнате – скажи называть белое черным, и сотый, одинокий, начнет повторять то же, и никакие чувства не помогут. Также и с групповым мышлением, когда человек уже не видит грань между его мыслью и внушением, когда он верит во что угодно – подпитываются пожары мировых, в том числе, войн…

– Чёрт, давайте не будем опять про это и прочее… – Селиану не хотелось было бы отрываться от образов воспоминаний на песке, но эти разговоры в тенях надоели отвлекать.

Падре извинился, поднял голову к солнцу, чтобы посмотреть на время (как он выживал без экзокортекса?), простился, сказал, что нужно наполниться водой и яблоком для здоровья, и оставил их вдвоем. А Диаран достал из-за пояса бутыль, откупорил и наполнил весь сад крепким в меру медом, к которому, а может быть к солнцу, потянулись и белые цветы позади, и ель. Бутыль незаметно оказалась перед носом Селиана, сводя с ума поразительной ясностью и мягкостью жидкости. Он заглянул внутрь и чуть лучше – остатки тумана все еще прикрывали содержимое – рассмотрел золотистые вихри, которые, как живые витражи, кружили целым миром, гипнотизировали, пока Диаран взбалтывал напиток. Селиан даже видел свое лицо, что казалось более четким, чем в воде, из-за многих отражений, переплетений света. На лице – расширенные глаза, и необъемная их широта ужасала.

– Раз уж подслеповатого ворчуна нет… – Диаран продолжал болтать, с любопытством изучая Селиана; по воздуху между ними проходила рябь, и, словно в мираже, острые лица Диарана распадались, множились. – У племен были инициации, когда юношей посвящали в мужчин. Их вырывали из привычного мира детства и порой поили дурманом, но так или иначе вводили в безумие. Божественное безумие.

Селиан побледнел:

– В безумии нет ничего божественного, только…

– Жалость? Беспомощность? Смятение миром? – Диаран улыбнулся, будто понимая, что в этот раз угадал мысли Селиана; пот скатился по лбу юноши. – Кто знает? Может и нет, но они в это верили. Верили, что это помогает увидеть истинный мир во всей его полноте. Помогает пройти испытания, принять ответственность. Помогает умереть и пересобраться, как нужно обществу.

Селиану показалось, что Диаран сделал особый, тяжелый, необходимый, акцент на слове «нужно», на слове «пересобраться». Всматриваясь в золото под кожей отражения, Селиану почему-то пришла на мысль сказка про героя, сердцем ведущего людей через болота. Это, должно быть, жизнь? То, что убивает, делает нас нужней?

– Ты помнишь, что за рекой опасно, но можешь ли ты сказать насколько, с точностью Бога? И, словом, ты реально можешь. – Рукой, свободной от вихря бутыли, он закрутил рыжие волосы, подпортив нимб. – Я сомневаюсь, что бессмертные боги могут помнить всё за все тысячелетия. И я с такой же неуверенностью могу сказать, что боги также разбиты и видят только осколки. – Диаран до невозможности близко поднес напиток. – Ты боишься быть сожранным духами, но может так надо?

Селиан уже не уверовал в ничто. В водовороте собственных мыслей он не мог различить, чего боится и чего желает: его и тянуло, и пугало. Но примириться с эфемерностью сознания Селиан не мог: еще шаг, и земная твердь и границы небосвода бы развалилась, и он бы провалился в сладость лукавства. Самообмана. Он бы поверил в то, что умеет летать, по зову «Люси».

Селиан выдохнул всю тяжесть решения. Отодвинул бутыль, коснувшись и отпустив Диарана, – пара золотых капель, бликами солнца, ослепила – юноша закрыл глаза, и только услышал, как с невесомым ударом они упали на могилу, впитались в землю. От разрыва стало больно, пусто, одиноко.

Селиан с усилием сказал, что решает и хочет побыть один. Диаран исчез, слишком горько, слишком сокровенно, искренне и тихо посмеявшись позади над чем-то и «козлом отпущения». Он испарился, и могильную тишину холма нарушал только шепот иголок под невидимыми звездами.

Селиан прошептал отцу, чувствуя что-то схожее вине: «Пойти хотя бы в … раз?..» – и остался стоять в тени с закрытыми глазами, а за гранитом от земли к солнцу поднимали ванильные головы, сплетаясь, два цветка стиракса.