Читать книгу Форма из хаоса - - Страница 1

Дождь в Лисборне был не погодой, а состоянием. Он не лил, а висел в воздухе мельчайшей, проникающей во всё пылью, серебрил асфальт и делал кирпичные фасады викторианских домов на Риджент-стрит темнее, чем они были на самом деле. Здесь, в этом тихом, немного сонном районе на окраине города, время текло иначе – медленно, по кругу, от рассвета до рассвета.

Лейла Мерфи шла от автобусной остановки к дому, плотнее запахнувшись в протертый на локтях плащ. В руках – тяжелый пластиковый пакет из супермаркета «Тезко», набитый дешевыми макаронами, консервами и пачкой чая. Ей было двадцать три, но в эти вечерние часы, после десяти часов на двух работах, она чувствовала себя на сорок. Усталость была плотной, осязаемой субстанцией, заполнявшей кости.

Её дом – вернее, дом её родителей – был последним в ряду, узким трёхэтажным строением с облупившейся краской и крошечным палисадником, где упрямо цвели кусты гортензии. Свет в гостиной горел – тусклый, желтоватый. Отец, наверное, смотрел телевизор. Мать, скорее всего, уже спала, если лекарства сделали своё дело.

«Обычная девушка из обычной семьи» – так бы написали в газетной сводке, будь с ней что-то не то. Это определение, как этот дождь, проникало во все щели её существования. Обычные оценки в обычном университете, который она бросила после второго курса, когда отцу стало хуже. Обычная работа официанткой в кафе «Бинз» днём и уборщицей в фитнес-центре «Виталити» по вечерам. Обычные мечты – скопить на курсы веб-дизайна, нанять сиделку для отца, может быть, снять маленькую квартиру. Мечты, которые каждый день понемногу размывались, как тротуар под осенним ливнем.

Она толкнула дверь. Запах – тушеной капусты, лекарств и старого дома – встретил её, как всегда.

– Это я, – тихо сказала Лейла, снимая промокшие ботинки.

Из гостиной донесся кашель, потом голос отца, хриплый, надломленный:

– Ужин на плите. Мама спит.

– Спасибо, пап.

Она зашла в гостиную. Патрик Мерфи сидел в своём кресле-качалке, укутанный в клетчатый плед, хотя в комнате было душно. Его лицо, когда-то румяное и полное, теперь было серым и обвисшим, как глина. Рассеянный склероз делал своё дело не спеша, но неумолимо.

– Как дела в «Бинз»? – спросил он, не отрывая глаз от экрана, где шло какое-то кулинарное шоу.

– Как всегда. Миссис Клейтон опять пыталась не доплатить за латте. – Лейла подошла, поправила ему плед. – Как ты?

– Жив. Доктор Грей звонил, напоминал о визите в пятницу.

Лейла кивнула, чувствуя знакомый холодный укол в районе солнечного сплетения. Визит к врачу – это новые лекарства, новые счета. Её зарплаты едва хватало на самое необходимое, а пособие по инвалидности отца было смехотворным.

Она пошла на кухню, разогрела себе тарелку тушеной капусты с сосисками. Ела стоя, у окна, глядя на струйки воды, ползущие по стеклу. Её отражение было размытым пятном – бледное лицо, темные волосы, собранные в небрежный хвост, тени под глазами. Иногда, в редкие минуты тишины, она ловила себя на мысли, что не узнает это лицо. Будто кто-то другой смотрит на неё из зеркала – кто-то старше, уставший, почти побежденный.

Позже, помогая отцу лечь в постель, она услышала его шёпот:

– Прости, девочка моя. Что мы тебя…

– Ничего не говори, пап. Спокойной ночи.

Она поцеловала его в щёку, погасила свет.

Её комната была наверху, бывшая кладовка, переделанная в спальню. Узкая кровать, комод, стол с ноутбуком пятилетней давности и стопкой книг по дизайну из библиотеки. Здесь, в этой капсуле, она пыталась строить свой мир. Училась по ночам, смотря бесплатные уроки, делала первые неуверенные проекты в пиратских программах. Это было её бегство, её воздух.

Перед сном она проверила телефон. Никаких сообщений. Подруги её возраста уже давно перестали звать на вечеринки – она всегда отказывалась, ссылаясь на работу или семью. Постепенно звонки прекратились. Лейла не винила их. Её жизнь была другой планетой.

Она легла и закрыла глаза, слушая, как за стеной всхлипывает во сне мать, а снизу доносится тяжёлое, прерывистое дыхание отца. Иногда ей казалось, что этот дом – живое существо, которое медленно, но верно поглощает её, превращая в ещё один кирпич в своей кладке.

Она не знала, что в эту самую минуту, в двадцати километрах отсюда, в роскошном пентхаусе на Престон-Хилл, другой человек тоже смотрел в окно на дождь. Но его вид был иным – панорама всего сияющего города к его ногам, река из огней, текущая в темноте.

Виктор Торн стоял, держа в руке бокал с тридцатилетним виски. Он был высок, строен, с идеальной осанкой человека, привыкшего к вниманию и власти. Его черты были резкими, аристократичными, а серые глаза казались спокойными и проницательными одновременно. На экране беззвучного телевизора шёл сюжет о благотворительном аукционе, который он провёл накануне. «Филантроп и визионер», – бежала строка.

Он отхлебнул виски, и его взгляд скользнул не к огням города, а к стене слева. К стене, скрытой за раздвижной панелью из темного дуба. Там, в герметичных нишах с мягкой подсветкой, стояли два высоких сосуда из толстого, идеально прозрачного стекла. В первом, в особом растворе, плавало женское сердце. Во втором – пара тонких, изящных рук, сложенных ладонями вместе, будто в молитве. Они были белыми, почти фарфоровыми, с идеальным маникюром на длинных пальцах.

Виктор подошёл ближе, его отражение легло на гладкую поверхность стекла.

– Беспорядок, – тихо произнёс он, глядя на сердце. – Эмоции. Истерия.Его палец дотронулся до холодного стекла второго сосуда.

– Иллюзия нежности, – сказал он уже рукам. – Лицемерие.

Он вернулся к окну. Дождь забавлял его. Он напоминал ему чистку. Стирание грязи. Упрощение. Две предыдущие попытки создать идеальный союз потерпели крах из-за человеческой слабости, глупости, алчности. Они хотели его денег, статуса, но не понимали сути. Не понимали, что за обладание таким человеком, как он, нужно платить совсем другую цену. Они пытались сбежать. Ошибочка.

Теперь он был свободен. И снова искал. Не любовь – это для обывателей. Он искал чистый материал. Идеальную глину. Ту, из которой можно вылепить совершенную спутницу – послушную, преданную, не осквернённую миром. Её нужно было найти в самой гуще этого мира, но не тронутой им. Как алмаз в угольной шахте.

Его телефон вибрировал. Он взглянул на экран – сообщение от своего помощника, Итона.

«Все данные по новым кандидатам в файле. Фон проверен, как вы и просили. Особое внимание на раздел «C» – возможно, соответствует вашим последним критериям.»

Виктор открыл файл на планшете. Прокрутил несколько страниц с биографиями девушек из хороших, но небогатых семей, студентов, начинающих карьеристок. Все слишком… заносчивые. Слишком много собственного «я». Он почти потерял интерес, когда открыл раздел «C». «Кандидаты из социально уязвимых слоев, с выраженной семейной нагрузкой, высокой степенью ответственности и минимальным кругом общения».

Третий файл. Фотография. Девушка с тёмными волосами и серьёзными, немного печальными глазами. Снята скрытой камерой, очевидно, на улице. Она несла два пакета с продуктами, её плечи были слегка ссутулены, но в позе читалась упрямая решимость.

Лейла Мерфи. 23 года.

Виктор начал читать. Бросила университет из-за болезни отца. Работает на двух низкооплачиваемых работах. Уход за родителями. Практически не имеет социальной жизни. Мечтает о курсах дизайна. Ни одного серьёзного романа. Живёт в районе Лисборн.

Он увеличил фотографию. Вгляделся в глаза. В них была усталость, но не пустота. Была печаль, но не сломленность. Была глубина. И главное – в них не было того знакомого, противного блеска желания, который он видел у всех, кто узнавал его имя. Она не знала, кто он. Для неё он был никем.

Виктор Торн почувствовал редкое, почти забытое ощущение – искру интереса.

– Лейла, – произнёс он её имя вслух, пробуя его на вкус. Оно было простым. Чистым.

Он закрыл файл и снова посмотрел на сосуды. Потом на город.

– Начнём с малого, – прошептал он. – Сначала наблюдение. Потом… приближение. А там посмотрим, насколько ты поддаёшься формовке, моя глина.

Он отправил Итону короткое сообщение: «По третьему кандидату из раздела «C» – начать фоновое наблюдение первой степени. Ежедневные отчёты. Без вмешательства.»

В ту же ночь, в своей каморке, Лейла видела сон. Она шла по длинному, тёмному коридору, а в конце его светилось что-то холодное и голубоватое. Она не знала, что это, но шла к нему, потому что в этом свете не было запаха тушеной капусты и звуков чужой боли. Она шла, и ей казалось, что кто-то наблюдает за ней из темноты, но не со злом, а с холодным, аналитическим любопытством, будто учёный за подопытным в лабиринте.

Она проснулась с учащённым сердцебиением. За окном ещё темно, дождь стучит по крыше. Она глубоко вздохнула, потянулась к ноутбуку, включила его. Синий свет экрана осветил её решительное лицо. Ещё час учёбы, пока все спят. Ещё один шаг к своей цели. Она не знала, что её цель уже стала чьей-то мишенью. И что лабиринт уже построен. Осталось только заманить в него мышку.

Утром, отправляясь на первую работу, Лейла заметила у своего дома неприметную серую машину. Водитель, казалось, читал газету. Она не придала этому значения. В Лисборне парковались кто угодно. Она прошла мимо, торопясь на автобус, даже не взглянув в ту сторону.

Человек в машине опустил газету и сделал незаметную фотографию на телефон. Затем отправил её с подписью: «День первый. Объект выдвинулся на работу. Внешне спокоен. Ничего примечательного.»

Так начался их танец. Она, борясь за каждый день своей обычной жизни. Он, планируя каждый шаг к тому, чтобы эту жизнь стереть с лица земли и собрать заново – по своему чертежу. А на полке в пентхаусе, в голубоватой жидкости, тихо покачивалось чужое сердце, немой свидетель того, что происходит, когда Виктор Торн решает, что ты ему принадлежишь.