Читать книгу Фиалка для Кардинала - - Страница 9

Утром следующего дня я благодарила вселенную за то, что первую пару отменили. И за то, что я увидела сообщение в чате до того, как вышла из дома: дала себе поспать лишние пятнадцать минут, за время которых и началась массовая рассылка. Как итог, спала я не пятнадцать, а целых шестьдесят минут.

И даже без кошмаров.

Когда после этого я, потирая глаза, спустилась на кухню, очень удачно столкнулась с мамой. Несмотря на то, что мы жили в одном доме, из-за моего графика пересекались в лучшем случае раз в сутки на пару минут. А тут я могла даже позавтракать за неторопливой беседой!

– Вайлет! – мама расплылась в улыбке, отставляя свою чашку с чаем: кофе она категорически не переносила. Но улыбка была слишком яркой, слишком натянутой. Я заметила, как она быстро провела рукой по лицу, смахивая что-то невидимое. – Я думала, ты давно ушла.

– Первую пару отменили, – сообщила я и привычно нырнула в распахнутые объятия.

Хоть Эрика и Ноа Джонсон не были моими родными родителями, это не мешало мне любить их всем сердцем. Они с детства окружили меня заботой, любовью и теплотой. Научили трудолюбию, терпению, взаимовыручке. Я никогда бы не пожелала себе других родителей, и вчерашняя встреча с Валерией Ривас никак на это убеждение не повлияла.

Я стояла, вдыхала с детства знакомый аромат моей мамы – настоящей мамы, – и чувствовала, как меня изнутри наполняет силой. Я со всем справлюсь, пока у меня такие тылы.

– Ты совсем себя изводишь, – как обычно, заявила мама, поглаживая меня по спине и целуя в макушку – с ее ростом это не составляло труда. – Может, возьмешь пару отгулов? На тебя смотреть страшно!

– Все нормально, ма, – отстраняясь, призналась с улыбкой. – Вчера были хорошие чаевые, можем купить папе ампулы, они как раз заканчиваются.

О том, что чаевые были хорошими из-за того, что Костюм оставил за кофе три сотки, я предпочитала не думать. Если это была плата за его появление, я могла с этим смириться.

Но в памяти всплыл его взгляд – холодный, безразличный, как у хищника, оценивающего добычу. И слова: «Ты ведь все еще жива, не так ли?» Они звучали в голове, как эхо, каждый раз, когда я пыталась забыть.

– Кстати, как он? – перевела я тему, пока мама не начала в очередной раз причитать о том, что мне не обязательно так утруждаться. Очевидно, что обязательно. Кто будет это делать, если не я? – Я еще к нему не заходила.

Мамин взгляд заметно потускнел, и она поспешила отвернуться, чтобы не показывать мне этого.

Только я уже все увидела. Поздно было скрывать.

– Вчера он смотрел фильм, и даже комментировал его, как раньше, – слишком быстро щебетала мама, суетливо хватаясь сразу за все: поставила чайник, залезла в холодильник, только после проверила, есть ли вода для кипятка. Ее движения были резкими, нервными, словно она пыталась убежать от чего-то. – Мне кажется, лекарства, которые ему выписали на последнем осмотре, неплохо помогают.

Врала. Если бы дело действительно было так, она говорила бы мне это с улыбкой на лице и глядя в глаза. А с учетом того, что моего взгляда мама упорно избегала, выводы были очевидны.

Просто последние лекарства дешевле предыдущих, которые хоть немного, но работали.

– Мам, – позвала я, но она продолжила о чем-то говорить, заваривая чай.

Пришлось повторить более настойчиво:

– Мама!

Она замерла, дернув рукой. Струйка воды из носика пролилась мимо чашки, и маме пришлось отставить чайник в сторону. Она уперлась руками в столешницу, ее плечи сгорбились. Готова была спорить: она крепко сжимала веки, чтобы не позволить слезам пролиться, но они все равно проступили сквозь ресницы, оставляя мокрые следы на щеках.

Я подошла и обняла ее со спины.

– Я ведь будущий врач, забыла? – тихо и нежно произнесла я, проводя ладошками по ее рукам, чтобы снять с них напряжение. – Не надо меня обманывать, я и сама все понимаю. Говори как есть.

Мама всхлипнула и повернулась, уткнувшись лбом в мое плечо. Я знала, как она не любила демонстрировать слабость, но сейчас… сейчас она была на грани. Я чувствовала, как ее тело тряслось от сдерживаемых рыданий, как она пыталась сдержать крик, который рвался из груди.

Не только на меня много свалилось. Я хотя бы видела мир за этими стенами, а она была привязана к дому и отцу. Это было ничуть не легче, чем мой двадцатичасовой рабочий день.

– Вчера он не смог даже сесть, Ви, – жаловалась мне мама, и ее голос разбивался на куски, как стекло. – Ему было так больно, что он даже не разговаривал со мной! Просто лежал и смотрел в потолок. Словно уже смирился. Словно уже умер, просто еще не знает об этом.

Значит, я была права. Новые таблетки не помогали. Совсем. От предыдущих уколов был хоть какой-то толк.

Но все это лишь убирало симптомы. Нужно было лекарство, которое лечит, а не облегчает.

Невольно перед глазами встала карточка, оставленная на столе в моей комнате. Валерия Ривас. Главный врач.

Я… погуглила. Вчера, когда ехала с работы – пыталась не уснуть в автобусе и забила имя и фамилию своей биологической матери в поисковик. Она вчера не сказала, в какой области медицины специализировалась, и я была готова увидеть кого угодно: врача общей практики, пластического хирурга, офтальмолога, даже уролога.

Но когда результаты поиска выдали мне травматолога, я перепроверила шесть раз, пока не поверила.

Валерия Ривас была хирургом-травматологом. Именно тем врачом, который должен лечить остеомиелит моего отца.

А еще она предлагала помощь. И теперь я видела еще меньше поводов отказываться.

Но принимать решение самостоятельно я не имела права, значит, о моем новом знакомстве нужно рассказать.

– Мам, послушай, – я отстранила ее от себя за плечи. И подхватила стакан с чаем, тут же опуская в него глаза. Привычка мельтешить и занимать чем-то руки у меня явно от мамы. От обоих мам. – Вчера к нам в бар пришла одна женщина.

– Какая-нибудь ваша молодежная знаменитость из соцсетей? – улыбнулась ма. Она понимала, что я пыталась ее отвлечь, но пока не представляла себе масштаба.

– Не совсем. – Я сделала глоток. Горячий напиток обжег рот и горло, но помог справиться с напряжением. – Это была Валерия Ривас. Моя биологическая мать.

Последнюю фразу я могла бы и не говорить – уже на имени взгляд Эрики Джонсон изменился, и я поняла: она точно знала, какую фамилию я носила до удочерения. Но… откуда, если, по словам Валерии, меня похитили?

– Ох.

Мама оступилась, тут же находя рукой спинку стула. И тяжело опустилась на него, бегая взглядом по кухне.

– Она… она нашла тебя сама? – с запинкой, глухо спросила она, и я протянула ей свой стакан.

– Я ее не искала, если ты об этом, – призналась честно, когда мама маленьким глотком отпила чая. – Даже не пыталась, мне банально некогда этим заниматься. Когда увидела ее, входящей в бар, даже поднос с напитками уронила.

О том, что причиной подобного казуса была вовсе не Ривас, я предпочла не уточнять.

– Тебя, наверное, оштрафовали?

У меня не было секретов от мамы, поэтому она прекрасно знала все правила, установленные в баре «У Гарри», в том числе и штрафные. А я, когда говорила про поднос, просто пыталась сгладить атмосферу!

Забыла совсем, что мама у меня – сама внимательность.

– Нет. Валерия все оплатила, – пришлось врать дальше, чтобы не волновать маму еще больше. – Но дело не в этом.

Я взяла второй стул и придвинула его ближе. Опустилась за стол, накрыла мамины руки своими и несильно сжала.

– Мам. Она – врач, – с расстановкой, четко произнесла я, придавая весомости своим словам. – Травматолог. Главный врач в частной клинике недалеко отсюда, в Санта-Люминии. Я думаю, что…

– Нет-нет-нет! – мама подскочила с места, будто у нее вместо стула была горячая сковородка. – Я догадываюсь, к чему ты клонишь, Ви, но нет! Это исключено! Мы не будем обращаться к этой женщине для лечения твоего отца!

– Почему? – я даже не успела подготовиться к такому резкому отпору. Мама обычно была мягкой, терпеливой, она умела выслушать и обсудить. Но сейчас в ее голосе было что-то твердое, непоколебимое. И это пугало меня больше, чем реакция Валерии на запрет обсуждать свое прошлое. Но не больше, чем возвращение Костюма в мою реальную жизнь. – Она же специалист именно в этой области, мам. Я прочитала про нее, у нее очень большой стаж, куча сложных операций. Разве это не то, что нам нужно?

– Нам нужно, чтобы твой отец выздоровел, – мама обхватила себя руками, словно пыталась сдержать дрожь. Но я видела, как она тряслась. От злости? От страха? – Но не любой ценой, Вайлет. Не такой ценой.

– Какой ценой? – я поднялась, чувствуя, как внутри закипало что-то неприятное, колючее. Злость? Обида? Или все это вместе, смешанное с усталостью и отчаянием? – Она просто предложила помощь, мам. Не просила ничего взамен. Просто… хотела помочь.

– Ты действительно так наивна? – мама покачала головой, и в ее серых глазах мелькнуло что-то, похожее на разочарование. От этого в горле застрял комок. – Или просто слишком устала, чтобы думать?

Я открыла рот, чтобы ответить, но слова не шли. Потому что она была права. Я действительно была слишком устала. Слишком измотана, чтобы анализировать мотивы Валерии, чтобы думать о последствиях. Я просто увидела возможность помочь отцу, и все остальное отступило на второй план.

– Она бросила тебя, Ви, – тихо произнесла мама, и голос ее задрожал. – Бросила, когда тебе было четыре года. Или… или от тебя избавились. Я не знаю всей истории, но я знаю одно: тебя нашли на улице, грязную, перепуганную, в тонком платьице. Ты молчала целую неделю. Вообще не разговаривала, ни единого звука. Только плакала по ночам.

Мамины руки сжались в кулаки, костяшки побелели. Она смотрела куда-то в пространство перед собой, но видела не нашу уютную кухню, а что-то другое. Что-то из прошлого, что до сих пор причиняло боль.

– Ты боялась каждого звука, каждого движения. Даже меня. Даже папу. Мы пытались обнять тебя, а ты вжималась в угол, закрывая лицо руками. Как будто ожидала удара.

Я замерла. Мама никогда не рассказывала мне подробности моего появления в их доме. Они просто приняли меня, полюбили, дали мне свою фамилию и свою жизнь. И я никогда не спрашивала, откуда именно я взялась. Боялась, наверное. Боялась, что узнаю что-то, что изменит все, что я о себе знаю.

Теперь же у меня было целых две истории, которые слишком разнились между собой. Валерия говорила о похищении, мама – о брошенном ребенке. Были ли они правдивы обе? Или кто-то мне все-таки соврал?

– Когда мы оформили документы, нам сказали, что твоя настоящая мать пропала. Или мертва. – мама опустила глаза, играя с подолом своего фартука. – Поэтому мы и стали твоими родителями. Не потому, что не могли иметь своих детей. Потому что хотели, чтобы у тебя была семья. Настоящая.

– У меня и есть настоящая семья, – тихо ответила я, чувствуя, как ком в горле разрастался. – Ты и папа. Вы – мои родители. Настоящие.

– Тогда почему ты хочешь обратиться к ней за помощью? – мама подняла на меня взгляд, и в ее глазах я увидела боль. Глубокую, старую, как шрам, который никогда не заживет. И страх. Огромный, всепоглощающий страх потери. – Почему ты готова принять что-то от той, кто тебя оставила?

Потому что папа умирал.

Эти слова не вышли наружу, застряли где-то в груди, причиняя физическую боль. Но я понимала: именно это и было правдой. Не благодарность. Не желание наладить отношения с биологической матерью. Просто отчаяние. Желание использовать все возможности, все шансы, чтобы спасти того, кого я любила больше всего на свете.

– Мам, – я подошла к ней и снова обняла. На этот раз она не ответила на объятие, оставаясь неподвижной, словно каменная статуя. – Я не хочу иметь с ней ничего общего. Но папа… Папа умирает, мам. И если она может помочь…

– А если это ловушка? – тихо, почти шепотом произнесла мама. – Что, если она вернулась не для того, чтобы помочь? Что, если она хочет тебя вернуть? Или использовать тебя для чего-то?

Вчерашняя встреча с Костюмом всплыла в памяти, как кошмар, от которого не избавишься. Его слова. Его взгляд. Его предупреждение. «Не делай глупостей. И все будет хорошо.» Это не была угроза. Это было обещание того, что может случиться, если я забуду об осторожности.

Мама, кажется, была права. В отличие от меня, она всегда была настороже, а я, по ее словам, порой была слишком наивной.

Но если она права, почему тогда я все равно чувствовала, что визитка в моей комнате – это не ловушка, а единственная надежда?

– Может, стоит хотя бы узнать? – осторожно предложила я, чувствуя, как мамины плечи напряглись под моими руками. – Не обещать ничего. Не давать никаких обязательств. Просто… узнать, что она может предложить. Или… она предлагала деньги, мам. Сказала, что может помочь ими, если нужно. Если ты не хочешь обращаться к ней как к врачу, может, рассмотрим этот вариант?

Мама молчала. Слишком долго. Настолько, что я начала думать, что она вообще не ответит. Что наш разговор на этом закончится, и тема Валерии Ривас будет закрыта навсегда.

Но потом она тихо, почти неслышно произнесла:

– Твой отец должен знать.

Я кивнула. Это было справедливо. Папа имел право знать. И решать сам.

Но вот только как ему сказать? Как объяснить человеку, который прикован к постели и борется с болью каждый день, что единственный шанс на выздоровление связан с той, кто бросил его дочь почти двадцать лет назад?

Как объяснить ему, что его жизнь может зависеть от выбора, который даже не он будет делать?

Я не знала ответа. Не знала даже того, как подступиться к нему с этим разговором.

Но еще до того, как я всерьез начала строить планы, меня опередила мама:

– Я поговорю с ним, – твердо, давая понять, что это – вопрос решенный, проговорила она, и даже кивнула. – И, если он согласится, ты ей позвонишь. Она ведь оставила тебе номер?

– Да. Визитка на столе в моей комнате.

Мама снова качнула головой. Ее взгляд изменился: боль и страх оттуда ушли, словно их смыло одной приливной волной, и на их место заступила какая-то мрачная уверенность. Мама определенно что-то для себя решила, и в этом чем-то она точно сможет убедить отца, как это бывало всегда.

Но я не была уверена, что речь о принятии помощи. И это… напрягало.

Мама Эрика всегда была доброй и мягкой. Но сейчас в ней проскальзывало что-то такое, что совершенно не вязалось с образом женщины, которая меня растила последние восемнадцать лет.

Было что-то хищное. Опасное. Острое.

Появилось и так же быстро исчезло, но успело оставить после себя холодок в груди. Как будто я увидела не свою маму, а кого-то другого. Кого-то, кто умел защищаться. Кто знал, как бороться. Кто не боялся делать то, что нужно.

– Не переживай ни о чем, – мама улыбнулась так, как улыбалась всегда: нежно, заботливо, очень трогательно. Она шагнула вперед, накрыла ладонью мою щеку и погладила большим пальцем скулу. – Ты у нас такая умница. Мы с папой очень гордимся тобой.

– Спасибо, – я тоже улыбнулась, чувствуя, как напряжение меня отпускало. Это ведь моя мама, я знала ее всю свою жизнь. Откуда бы в ней взяться чему-то темному? Она самый светлый человек в моем мире. – Умница может рассчитывать на твои фирменные сэндвичи?

– Конечно! – мама тут же отстранилась. – Две минуты, мое солнышко!

Ее голос звучал нормально. Обычно. Но что-то в нем было не так. Что-то, что я не могла уловить, но чувствовала кожей.

Я опустилась обратно на стул. Несмотря на разговор с мамой, складывалось ощущение, что день пройдет хорошо.

Хотя бы сегодняшний. Потому что чуть позже мама поговорит с отцом, а завтра… завтра мне, возможно, придется набрать номер, который лежал на столе в моей комнате. И тогда все изменится. Навсегда.

Но пока что я могла просто сидеть, наслаждаться мамиными сэндвичами, разговаривать ни о чем и притворяться, что завтра никогда не наступит.

Хотя где-то в глубине души я знала: оно уже наступило, и теперь ждало меня в той визитке на столе. В тех словах, которые сказал Костюм. В том выборе, который мне предстояло сделать.

И ничто уже не могло это остановить.