Читать книгу Падение и восхождение - - Страница 3

Рассвет разлил по комнате тёплый свет – будто кто-то осторожно пролил на пол золотое молоко. Лучи ползли по потолку, по книжным полкам, по краю одеяла. Впервые моё утро не было привязано к расписанию: не били колокола к молитве, не слышалась суета за стеной, не было третьего удара часов, после которого ты обязан выйти в коридор, даже если душа просит ещё пять минут сна.

Я поднялась и подошла к окну. Деревянный пол под босыми ногами был прохладным, живым – он помнил зиму и лето, шаги и тишину. Полки вдоль стен пахли старой бумагой и чем-то травяным – лаванда? шалфей? – как будто в этой комнате когда-то пытались лечить не тело, а мысли.

Где-то далеко залаяла собака. Хлопнула входная дверь. Город просыпался – обычный мир, в котором люди живут без монастырских правил, и от этого у меня немного кружилась голова: свобода бывает шумной.

– Ты же не рассердишься на меня, если я сегодня не буду тебе молиться? – сказала я почти шёпотом, по привычке поднимая руку к крестику.

И усилием воли опустила кисть.

Спускаясь по ступенькам с мансарды, я услышала тихое бормотание Эдмеи. Я повернула к её комнате – дверь была приоткрыта. На жёстком ковре болотного цвета, в окружении деревянных икон, она делала земные поклоны и молилась с таким усердием, что у меня внутри автоматически зашевелились знакомые слова.

Я почти начала повторять их про себя.

“Нет”, – сказала себе и осторожно отступила, чтобы не мешать.

На кухне вчерашняя тревога чуть отпустила. Я попыталась уговорить себя, что с именем я просто перепутала: после переезда голова бывает как пустая шкатулка, вещи в которой перекатываются и стучат, если ее начать трясти. А вчерашние изменения вполне себе подходили для тряски. В приюте меня всегда ругали за невнимательность и “излишнюю фантазию”.

Воспоминания вспыхнули сами собой, как картинки в калейдоскопе: вот мне мерещится между деревьев человек – а за его спиной чёрные крылья, и я поднимаю крик, пугаю всех детей в саду. Вот я, подросток, разбиваю колено – кровь, щиплет, страшно, – а настоятельница смотрит строго и говорит, что я снова преувеличиваю.

Да, это сопровождало меня всю жизнь. Даже сейчас.

Я открыла холодильник. Сыр, хлеб, яйца, какие-то баночки – всё простое, нормальное, “домашнее”. Я взяла яйцо и покрутила в руках. Сколько раз чистила их для общих трапез – и ни разу не готовила сама.

– Что ж… будет яичница, – решила я.

Сковорода легла на плиту, газ щёлкнул, вспыхнул синим огнём – тихо и уверенно. Я разбила яйцо. Желток растёкся по чугуну, зашипел, и этот звук вдруг показался мне чем-то вроде маленького праздника: это был мой шум, моё решение, моя кухня.

Я смотрела в окно и думала, с какой улицы начать заново узнавать этот город по пути на работу… и запахло гарью.

– Ого, где пожар? – улыбнулась Эдмея.

Я даже не заметила, как она вошла. Рядом с ней воздух будто становился мягче – и от этого мне было и уютно, и… неловко, как рядом с человеком, который слишком хорошо тебя видит.

– Ох! – я рванула к плите, выключила газ и, не подумав, схватила сковороду за ручку.

Боль полоснула ладонь раскалённой линией. Я вскрикнула и выронила её. Сковорода грохнулась на пол. Плитка треснула. Обугленные яйца рассыпались по кухне чёрными хлопьями, как пепел.

– Простите, Эдмея… да я просто стихийное бедствие!

– Ураган или цунами? – усмехнувшись, она подошла ближе и взяла мою руку. Тёплые пальцы, быстрый внимательный взгляд.

– Пожар, пожалуй, – попыталась улыбнуться я, морщась.

– Тогда нам повезло, что он легко устраняется мазью, – сказала она с таким видом, будто это и правда просто мелкая неприятность. – Идём в ванную.

Мы заковыляли в сторону чистой ванной комнаты, где пахло земляничным мылом. Эдмея аккуратно обработала ожог, и боль отступала слишком быстро – настолько быстро, что стало не по себе.

– Как скоро я привыкну? – вырвалось у меня.

– Достаточно скоро, – Эдмея мягко сжала моё плечо. – Тебя ждёт много такого, к чему не готовит приют.

За окном вскрикнула птица. Луч солнца упал на лицо Эдмеи, подчеркнув морщинки у глаз – такие, которые появляются от улыбок, а не от злости. И всё равно… тревога не уходила.

Ожог исчезал на глазах. Будто тело знало что-то, чего не знала я.

– Однако… как необычно заживает, – заметила Эдмея, всё ещё держа меня за запястье и поворачивая ладонь туда-сюда.

– О да, – выдохнула я. – Однажды я услышала от одной из обитательниц монастыря: «Guarire come i cani»– заживает, как у собаки. Я тогда так обрадовалась сравнению, что пошла всем рассказывать… за что получила знатную трёпку от настоятельницы. – попыталась пошутить я.

– Хм…

На лице Эдмеи мелькнула эмоция, которую я не успела понять. Как тень на воде – появилась и исчезла. Она натянуто улыбнулась, поправила волосы и отпустила мою руку.

– Тогда бояться нечего. Но мазь всё-таки приложи ещё раз – так надёжнее.

Эдмея ушла в свою комнату и накрепко закрыла за собой дверь. Это меня удивило. Она ведь вдова, родственников нет – такая же одинокая душа, как и я… Что ей скрывать?

“У каждого свои маленькие странности, да?” – попыталась я убедить себя.

Разумеется, я забыла и про мазь, и про ожог сразу, как поднялась в мансарду.

Лежать на большой кровати среди книг было приятно – почти неправдоподобно. Эдмея принесла мне два больших горшка с цветами – подарок к новоселью, – и я поставила их у окна в пол.

– Вы мои собственные тропики в Северной Италии, – сказала я цветам. – Как же чудесно!

Я подошла к полкам. Большинство книг были молитвенниками – знакомые обложки, знакомые тяжёлые страницы, будто они тоже следили за мной. Рука потянулась к одному – но я поспешно отдёрнула её.

Сегодня я выберу что-то другое.

Внутри жила тревога – и предвкушение. Я нарушала свои маленькие традиции. И мне это нравилось!