Читать книгу Плага - - Страница 6

Целыми днями лицо парня было покрыто слоем оружейной смазки и копоти. Кожа на скулах огрубела, будто её шкурили наждаком. Он перестал замечать грязь: она была не снаружи – она стала частью воздуха, частью работы, частью него.

Он стал живой деталью завода. Руки двигались сами, без лишних мыслей: вручную регулировать каждый автомат, подтачивать шептала, выравнивать подачу, настраивать прицелы. Иногда он резко вскидывал оружие и замирал в боевой стойке – не чтобы покрасоваться, а чтобы почувствовать, как металл ложится в кисть. Хорошее оружие не спорит. Хорошее оружие молчит и работает.

Мужики сперва смотрели на него как на мальчишку. Потом – как на странного. А вскоре перестали задавать вопросы. Парень был чужим среди них и всё равно оказался нужнее многих. Не пил. Не курил. Не клянчил лишнюю пайку. Днём – железо, станки, запах раскалённого масла. Ночью – исчезал.

Он оказался талантливым оружейником и быстро выбился в начальники цеха предпродажной подготовки. Под его руководством для Лихоева собрали модифицированную версию АВ-22. Новая модель была легче, эргономичнее и собиралась, как говорили мужики, «из говна и палок» – из того, что осталось от старого мира: вытертые пружины, ржавые коробки, сталь с дурной памятью. Но работала она безотказно.

В цеху валялось несколько прототипов. После смены парень любил уходить в тир и стрелять – не ради удовольствия. Ради тишины в голове. Когда ствол плевался огнём, мысли становились ровными, простыми. В этом был порядок: нажал – получил. Не как в жизни.

Но как только завод закрывался, он исчезал. Никто не знал, где он проводит ночи, и никто не спрашивал. Каждое утро он неизменно выходил из своего дома и шёл к станку – одним и тем же шагом, будто отмерял себе срок. Странный малый: в бары не ходит, валюту не тратит, в карты не играет. Целый день в железе – а потом бац, и растворился в сумерках.

Ему нужно было куда-то уходить. Иначе он начинал гнить.

У него было тайное место.

Парень уходил за гору, в трёх километрах от города, к бескрайнему морю. Дед запрещал туда соваться, но не объяснял почему. Запрет без объяснений сидел в голове хуже приказа – как заноза. Но именно туда его и тянуло: туда, где всё большое, холодное и равнодушное, где не надо улыбаться и изображать живого.

Там было тихо. Только шелест волн и крики редких птиц. Никаких цехов, никаких команд, никаких глаз, которые всё время чего-то хотят. Пистолет на поясе придавал уверенности – как будто круглая железная штука могла удержать мир от падения. И здесь, на берегу, он позволял себе расслабиться.

Он садился на холодные камни, опускал плечи и слушал воду. Море не лгало. Море ничего не обещало. Оно просто было.

Иногда он доставал пистолет и разглядывал воронёную сталь, будто пытался прочитать по ней ответ.

«И зачем люди вообще начали стрелять друг в друга?»«Жив ли кто-то ещё?» «Плавают ли где-то корабли?»

Уныние накатывало тяжёлой волной – не истерикой, а усталостью. Тело, измотанное дневной работой, требовало отдыха. Глаза закрывались сами собой. И он не сопротивлялся. Сон был единственным местом, где его не трогали руками.

Сон пришёл мгновенно.

Сначала – странный, вибрирующий звук, будто где-то далеко работал огромный генератор. Парень резко открыл глаза, но мир не вернулся. Вокруг стояла абсолютная, непроглядная тьма. Ни луны, ни звёзд. Только чёрное, плотное, как смола.

Он сел, пытаясь понять, где берег, где море. Пальцы нашли рукоять пистолета.

Постепенно зрение адаптировалось, выхватывая силуэты скал… и тусклый фонарь вдали.

Он поднялся на ноги и пошёл на свет. Других ориентиров не было. Фонарь странно подёргивался, будто дышал. Пистолет уже был в руке. Чем ближе он подходил, тем сильнее становилось ощущение неправильности: свет не стоял на месте – он как будто смотрел на него.

Подойдя ближе, парень замер.

Свет исходил от лампы над дверью, которая стояла прямо посреди пустоши. Ни дома. Ни стены. Просто дверь – в никуда. Абсурд, который мозг отказывался принимать.

Он протянул руку к ручке.

И в этот момент фонарь изменил форму.

В стекле появились вкрапления, оно стало овальным, а внизу растянулась широкая, довольная улыбка.

Это была не дверь.

Это было Нечто.

Парень отпрянул, упал на спину и, подхватившись, бросился бежать. В груди стало пусто, как после удара. В животе поднялся холод – тот самый, животный, который говорит не «опасно», а «поздно».

Тёмные длинные руки тянулись из пустоты. Они не бежали – они догоняли. Лес встретил его ударами веток по лицу. Сырость хлестала по щекам. Лёгкие обжигало ледяным воздухом, горло онемело. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица в клетке.

Он остановился перевести дух, согнулся, хватая воздух ртом. Поднял голову – и прямо перед ним снова закачался улыбающийся фонарь.

Живой. Довольный.

Новый спринт.

Нога зацепилась за камень. Мир перевернулся. Парень покатился кубарем вниз по склону. Противный хруст в голени отозвался жгучей вспышкой боли – такой чистой, что она на секунду вырубила мысли.

– Да-а, бл**ь! – вырвался не крик, а звериный рык отчаяния.

Он попытался подняться – нога не держала. От боли в глазах поплыли круги. Он отползал назад на руках, чувствуя мокрую землю под ладонями.

Из тени медленно выплыл фонарь.

Тот самый свет – и та самая улыбка.

– Скоро ты встретишься со мной, брат, – прошелестел голос.

Не ушами – внутри.

Парень вскинул пистолет.

Выстрел.

Тень качнулась.

Ещё три выстрела в упор. «Фонарь» существа треснул, по нему поползли багровые пятна – будто кто-то раздавил спелую ягоду на стекле. Тень, пошатываясь, скрылась за деревьями.

Наступила тишина.

Такая тишина, после которой становится страшнее, чем во время крика.

В ушах звенело. Перед глазами плыли круги. Парень пытался отползти – просто дальше от этой улыбки, от этого света. Пальцы наткнулись на металл.

Крышка.

Он дёрнулся – и провалился в пустоту.

Удар головой об обшивку – и сознание погасло.

Тёплый свет лампы под абажуром был настолько нереальным, что парень зажмурился. Казалось, веки пропускают сквозь себя само солнце, забытое где-то в прошлой жизни.

И запах…

Не вонь махорки, пота и ржавого железа. Не гарь. Не кислота человеческого страха. А тонкий, едва уловимый аромат чистого белья и хозяйственного мыла.

Запах был таким невозможным, что в груди что-то сжалось.

– Как же тебя так угораздило, маленький? Головой-то как приложился…

Голос был мягким, почти материнским. На мгновение ему показалось – он умер. И это рай. Слишком чисто, слишком тепло, слишком спокойно, чтобы быть настоящим.

Он открыл глаза, и очертания над ним проступили, как на проявляющейся фотобумаге.

Перед ним была девушка.

Не женщина, измученная жизнью в городе, с потухшим взглядом и руками, которые давно забыли ласку. Девушка. Кожа чистая. Волосы убраны. В глазах – живое, пугливое любопытство.

Она выглядела как призрак из довоенного сна.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Он откатился к стене, ствол пистолета дрожащим чёрным глазом уставился на неё.

– Что?.. Кто ты?! Где это?!

Девушка даже не испугалась – только чуть отпрянула, будто привыкла к внезапным страхам других.

– Тише, тише… Ты упал из вентиляции. Вот, смотри.

Она указала вверх, на выбитую решётку под потолком. Парень медленно опустил оружие, не веря глазам.

Комната.

Не каморка. Не барак. Настоящая комната. Тумбочка. Кровать, застеленная простынёй. Полка, на которой стояли бумажные книги – толстые, тяжёлые, живые.

Он смотрел на них, как на чудо.

– Я в раю? – хрипло выдохнул он.

– В бункере, – она покачала головой, и свет скользнул по её каштановым волосам. – Ты свалился в старую шахту. Давай я обработаю рану. Ты весь в крови.

Она достала из тумбочки небольшой ящичек, чистый платок и пузырёк. Подошла ближе. Парень не шелохнулся, завороженный.

Она опустилась на колени рядом с кроватью, смочила уголок платка и осторожно протянула руку к его виску.

И тут он почувствовал.

Не спирт.

Другой запах.

Он шёл от неё – слабый, тончайший шлейф лаванды и чего-то тёплого, молочного. Этот запах вонзился в ноздри и взорвался где-то глубоко в мозгу, в запертой навсегда комнате памяти. Запах утра воскресенья. Запах чистой наволочки. Запах безопасности.

Мир, который перестал существовать ещё до его рождения, ожил в этом аромате – на короткую секунду.

Всё тело вдруг обмякло. Мускулы спины, зажатые с самого детства, разжались. Пистолет бессильно съехал с колен на одеяло.

Он не мог оторвать глаз от её рук – точных и бережных. В груди что-то сжалось в тёплый, болезненный комок из тоски и странной жажды прикоснуться к этому теплу. Как будто он всю жизнь сидел на морозе и вдруг увидел открытый огонь.

Девушка вдруг рассмеялась. Звук был похож на звон хрустального колокольчика.

– Чего ты уставился, зевака? Будто черта в банке увидел.

Он промолчал. Проглотил комок в горле. Его собственный голос прозвучал бы сейчас чужой грязью в этой чистоте.

– Я просто… – с усилием выдавил он, – никогда не видел таких мест. Чтобы так… тихо.

– Здесь очень тихо, – её улыбка растаяла, взгляд ушёл в себя. – Иногда, когда я одна, мне кажется, что я схожу с ума от этой тишины. Боюсь, что разучусь говорить.

Она посмотрела прямо на него.

Её глаза были большими, серо-зелёными, как лесное озеро. В них жила глубокая, привычная грусть. Их взгляды встретились, и парень почувствовал: этот мост дрожит, и любое слово может его сломать.

– Так пойдём со мной, – сорвалось у него прежде, чем мозг успел осмыслить. – Прямо сейчас. Наверху… наверху шумно. Ветром пахнет. Дождём. И небо есть. Настоящее. Откроем дверь и уйдём.

Он говорил завороженно. Видел, как в её глазах мелькнул дикий, детский испуг.

Она резко отпрянула.

– Ты не понимаешь! – её голос стал шёпотом. – Отсюда нет выхода. И мне нельзя выходить! Я… – она выдавила сквозь зубы: – Я собственность, понял? У всего здесь есть хозяин. И у меня тоже. За порчу имущества… здесь казнят.

Она обняла себя за плечи, словно пыталась удержаться целой.

– Уходи, – прошептала она с мольбой. – Ты не из этого мира. «Папочка» придёт… и если он тебя найдёт – он убьёт тебя. А со мной сделает такое, после чего я сама буду молить о смерти. Уходи!

В этот момент в тяжёлую дверь с цифрой «3» раздался властный стук.

И голос за дверью – густой, сытый:

– Элиза? Солнышко, ты готова? Заждался уже.

Элиза вздрогнула. Лицо её мгновенно стало маской заученного послушания – не живой, а вырезанной.

– Да, папочка! Пять минут! – крикнула она неестественно звонким голосом.

Повернулась к парню и рванулась к нему, шепча в ярости и страхе:

– Ну, придурок, слышишь?! Залезай обратно! Быстро!

Она подтолкнула его к вентиляции. Он повиновался. Втянулся внутрь тёмного канала.

Пистолет выпал.

Последнее, что он увидел прежде, чем створка захлопнулась, – её лицо, на котором смешались паника и странная, крадущаяся благодарность за то, что он был.

Щелчок замка.

Шаги.

Он остался один в гулкой темноте шахты, наполненной запахом лаванды.

И эта лаванда была хуже крови.

Потому что она была надеждой.

Когда он выбрался наружу, его накрыла прострация. Всё вокруг казалось чужим: море стояло на месте, лес шуршал, мир продолжал жить, будто ничего не произошло.

Мысли сложились в одну чугунную формулу:

«Её нельзя там оставлять».

Ярость закипела – холодная, плотная. Он мчался к городу, не чувствуя ног, пока не рухнул у самых ворот. Часовые подхватили его, как мешок.

– В медотсек его! Быстро!

Снова чёрный туман.

Снова Оборотень во мгле.

Там не было ни неба, ни земли. Только молоко тумана и чужие звуки – как будто кто-то огромный рядом дышал и терпеливо ждал.

Парень шёл, волоча ногу, и каждый шаг отдавался болью. Он чувствовал себя маленьким в этой белой пустоте. Слишком маленьким. Как ребёнок, потерявшийся на рынке.

Из тумана вышла фигура.

Дед.

Но не такой, каким он был днём.

В этом сне дед был выше. Шире. Его плечи ломали воздух. Глаза светились мутно, зверино. И улыбки не было – была пасть, в которой прятались зубы.

Парень остановился, и вдруг ему стало стыдно, что он дышит.

– Внучок… – голос деда прозвучал прямо в голове, без рта, без губ. – Зачем ты бежишь?

Но вместо слов вышел воздух. И этот воздух дрожал.Парень хотел сказать: “Я спасаю.” Хотел сказать: “Она… там…”

Дед подошёл ближе.

От него пахло мокрой шерстью, кровью и лесом после дождя. Запах был знакомый. Домашний. И от этого становилось ещё страшнее.

– Нам нужно быть вместе, – сказал дед.

Парень попятился, упёрся спиной во что-то невидимое. В тумане проступили контуры деревьев – мёртвых, без листьев, как чёрные кости. Он вдруг понял, что этот сон не просто сон. Это место. Ловушка.

– Я… я не хочу, – прошептал он.

Дед наклонил голову набок, как зверь, который слушает слабого.

– Не хочешь… – повторил он, и в этом повторе была насмешка. – А кто тебя спрашивал?

Парень почувствовал, как внутри него поднимается ярость – тонкая, отчаянная. Та самая, которая потом превращается в убийство. Он вскинул руки, будто держал оружие, но в руках был воздух.

– Отпусти, – выдохнул он. – Я не твой.

Дед сделал шаг, и туман дрогнул. Где-то рядом что-то хрустнуло, будто ломали кости.

– Мой, – сказал дед просто. – Ты из моей крови. Ты из моего леса. Ты из моего зверя.

Парень зажмурился, чувствуя, как по щекам течёт не слеза – холод. Туман лез в рот, в лёгкие, душил. Он понял вдруг ясно: дед не спасает его. Дед зовёт его туда, где не больно – потому что не чувствуется уже ничего.

Это было сладко.

Это было ужасно.

– Я не хочу стать таким, – выдавил он.

И тогда дед приблизился вплотную. Его лоб коснулся лба парня – как метка.

– Уже стал, – прошептал дед.

И в этот момент раздался хруст разрывающихся рук, которые крепко держал дед.

Тьма.

Парень подскочил на кровати, жадно глотая воздух. Запах шерсти сменился ароматом антисептика. Горло болело так, будто он кричал всю ночь.

– Тише, малой, – улыбнулась симпатичная медсестра. – Ты сильно ударился головой. Я Ирэна. Тебе дали три выходных.

Он моргнул. Белые стены. Чистое бельё. Окно, через которое падал серый свет.

Тишина медотсека была другая, чем у Элизы. Не живая. Больничная. Застывшая.

Он лежал и слушал своё дыхание. Оно шло коротко, рвано – будто тело всё ещё ждало удара. Пальцы сами сжимались и разжимались. Хотелось встать и куда-то идти, но он не понимал – куда. В груди сидело чувство, похожее на голод.

– Ира… – парень замялся, чувствуя себя идиотом. – А что любят девушки?

Она удивлённо обернулась, потом усмехнулась:

– Ого, нашёл кого-то? Ну, всё просто: цветы, что-то вкусное… вроде офицерского шоколада. И ещё они любят, когда их спасают.

Цветы и шоколад.

В мире, где грызут глотки за банку консервов.

Эта мысль должна была быть смешной. Но у него она не вызвала смеха. Только упрямство: если в этом аду есть лаванда – значит, есть и цветы.

Забрав дома валюту, парень направился в город. Шёл медленно: спина ещё болела, голова гудела, как пустой барабан. Но внутри было нечто другое – сосредоточенность. Как перед боем.

Имя «Бу» он услышал не сегодня и не от Ирэны. На заводе имена людей звучали так же часто, как номера деталей. Мужики ругались, спорили о цене на патроны, шептались о том, кто “решает” внизу.

– Только не называй его по-настоящему, – поправлял другой. – Скажешь “Бу” – поймёт.– У Бу найдёшь всё, если не будешь умничать, – бросал кто-то за обедом, разрывая зубами сухую рыбу.

Лавку тоже знали все. Не адресом – ориентиром. «У старой трубы, где воняет смолой», «у щита с выжженной звездой», «там, где толпа не расходится даже ночью». Место, где продавали не вещи – время и шансы.

Парень запомнил это как запоминают путь к воде.

Теперь всё это всплыло в голове одним куском – и больше ему ничего не было нужно.

На КПП предупредили:

– Намечается бунт.

Он кивнул, будто его это не касалось, и прошёл дальше. На секунду остановился за углом – просто чтобы вдохнуть. Под пальцами в кармане шуршала валюта. Сердце стучало ровно, почти спокойно, как перед стрельбой в тире. И это было самым страшным: он уже привык входить в толпу как в бой.

Площадь гудела. Толпа стояла плотная, горячая, злая. Какой-то агитатор орал о переменах, размахивал руками, обещал всем “справедливость”. Парень слушал одним ухом. Его не интересовали перемены. Его интересовал один человек. Один товар. Одна дверь.

Он протиснулся к лавке торговца.

– Мне нужен Бу.

Торговец побледнел и втянул его за прилавок.

– Что тебе надо? – прошипел он.

– Шоколад. И цветы.

Бу посмотрел на него как на сумасшедшего.

– Шоколад?! Я тебе что, ботаник?!

Грянул выстрел.

Толпа взревела.

Очереди пулемётов захлебнулись в криках. Началась бойня.

Пули рвали воздух, как ножи ткань. Кто-то упал рядом, брызнув кровью на сапог. Люди давили друг друга. Чужие руки хватали, тащили, били.

Бу схватил парня за рукав:

– Забудь о шоколаде, спасаем шкуру!

Они нырнули в канализацию.

Внизу пахло дерьмом, сыростью и плесенью. Гул сверху становился глухим, будто мир захлопнул крышку. Бу бежал уверенно – как крыса, которая знает свою нору.

Они бежали долго. Коридоры были похожи один на другой. В темноте быстро теряется время: минуту можно прожить как час. Парень слышал своё дыхание и плеск воды под ногами, и вдруг поймал себя на мысли, что эта грязь – почти облегчение. Грязь хотя бы честная.

Бу привёл его в техническую каморку. Там стояли трубы, ржавые щитки, валялись старые инструменты. На секунду показалось: можно выдохнуть.

Но голоса мародёров послышались и в туннелях.

– Ловите мальчишку! Это его пушки наших пацанов крошат!

Они побежали во тьму.

Выстрел – пуля обожгла спину. Парень рухнул в жижу. Вода воняла так, что тошнило. Он пытался подняться, но ноги не слушались.

– Не стрелять! Он нужен живым!

Кто-то подбежал. Свет фонаря резанул по глазам.

Лежа в нечистотах, парень почувствовал, как ярость вытесняет боль.

«Как Элиза – взаперти?»«Неужели я закончу так?»

Белая пелена поплыла перед глазами.

И в этой пелене что-то шепнуло – тихо, ласково, как друг, который всегда рядом:

– Устал? Отдохни. Теперь я сделаю всё сам.

Ему почудился нежный дождь.

Руки Элизы.

И голос, которого не было:

«Режь, мой ножичек, режь…»

Ослепительный свет фонарика привёл его в чувство.

Перед ним лежало несколько истерзанных тел. Слишком тихо. Слишком ровно.

Последний мародёр с перерезанным горлом смотрел на него остекленевшим взглядом. В этих глазах парень увидел своё отражение: окровавленное, чужое, страшное.

Он поднял руки.

Они были тёплые и липкие.

Из тени вышел Бу. Его лицо было серым от ужаса.

– Ты… – прошептал торговец. – Что ты сделал?

Парень медленно поднял окровавленную ладонь и разглядывал её, как диковинный предмет. Как будто это не его рука. Как будто внутри него кто-то другой держал нож.

А где-то очень глубоко, под слоем белой пелены, кто-то тихо и жалобно заскулил.