Читать книгу Плага - - Страница 7

Парень снова открыл глаза в медотсеке. Стены были те же – белые, глухие, как кость, – но воздух казался гуще. Будто ночь оставила здесь свой осадок. Во рту стоял привкус железа. Спина тянула тупо, ровно, как будто под кожей лежал чужой камень.

Где-то далеко завыла сирена.

Сначала одна – длинная, низкая. Потом подхватили другие, и город загудел так, словно его снова собирались запускать, как заводской станок. Парень попытался приподняться, но тело не сразу вспомнило, что оно живое.

– Слышишь? – Ира возникла рядом так быстро, будто стояла у кровати всё это время. Голос у неё был бодрый, но глаза выдавали усталость. – Эти сирены уже второй день. То тревога, то “сбор”, то “прочёсывание”. Иногда просто пугают, чтобы люди в окна не лезли.

Он сглотнул.

– Что… происходит?

Ира помолчала секунду – будто выбирала, сколько правды можно давать человеку, который только что вернулся с той стороны.

– Город кашляет, – сказала она тихо. – И никто не знает, выживет ли. Заводы встали, на улицах разбор завалов… после бунта всё пошло наперекосяк.

Она улыбнулась, как умеют улыбаться те, кто привык спасать чужие тела и прятать свои эмоции в карман халата.

– Ну что, герой, живой? Нехило они тебя потрепали. Бу говорит, это ты их так уделал… но я-то знаю: он просто скромничает. Хотя… – она осеклась, и улыбка на секунду сползла. – Бу после этого случая сразу уехал из города.

– Что случилось? – голос парня был хриплым, слова давались с трудом.

– Да бес его знает, – Ира помрачнела. – Протестующие начали палить, нам пришлось отвечать. Потом пошло цепью: кто-то воспользовался суматохой, кто-то начал грабить, кто-то решил, что теперь он власть. Площадь после этого… – она махнула рукой, не договаривая. – Ладно. Бу просил передать.

Она достала из кармана плитку молочного шоколада и положила ему на грудь. Обычная обёртка в этом сером мире выглядела как артефакт из другой вселенной: яркая, гладкая, неприлично живая.

– Не знаю, сколько валюты ты ему отвалил, но ты получил, что хотел. Кому подаришь? – Ира игриво прищурилась, но в голосе всё равно звенела осторожность: не спугнуть человека.

– Оставлю на лучшее время, – сухо сказал парень и спрятал плитку под подушку, будто прятал не сладость, а кусок памяти.

Ира разочарованно выдохнула и направилась к выходу. В этот момент дверь распахнулась, и она едва не врезалась в бойца.

– Собирайся, – бросил солдат, игнорируя её недовольство. – Завтра едешь к деду.

Сердце парня пропустило удар.

– К деду? Он жив? Это точно он?! – он соскочил с койки, забыв о боли. Тело охнуло, но он уже не слышал его.

– Никаких ошибок. Жив-здоров. Ни царапины.

Его накрыло тёплым – будто он сел к печке после долгой метели. Голова работала быстро, почти жадно: забрать Элизу. Вытащить через вентиляцию. Увести. Уехать к деду, подальше от города, от сирен, от чужих рук. Плевать на рану в спине – она и так уже стала частью него.

Он ушёл из медотсека раньше, чем Ира успела сказать ещё хоть слово. Улицы встретили сыростью и запахом мокрой копоти. Ветер тянул за ворот, будто проверял: не оторвался ли от тебя последний человеческий кусок.

К лесу он шёл быстро, и чем ближе становились знакомые деревья, тем сильнее пульс поднимался к горлу. Он искал глазами ориентиры – камень, куст, изгиб тропы. И когда дошёл до “заветной точки”, его ждало ничто.

Те же деревья. Те же кусты. Та же земля.

Но ровной металлической выпуклости люка не было.

Парень упал на колени и начал рыть. Сначала руками, потом уже как зверь: быстро, яростно. Земля забивалась под ногти, смешиваясь с кровью из содранных пальцев. Комья летели в стороны. Дыхание стало свистящим – будто он дышал через чужое горло.

– Нет… нет-нет-нет… – бормотал он, разрывая землю. – Этого не может быть. Я её ощущал. Запах лаванды… она реальна…

В голове вспыхивали кадры: свет под абажуром, её руки, её взгляд, дверь с цифрой “3”, сытый голос “папочки”. А поверх этого – фонарь. Улыбка. Тьма.

Он замер и медленно поднял голову к безразличному небу.

– Неужели мне это привиделось? – шёпот сорвался и перешёл в короткий, страшный смех. Смех быстро сломался, стал рыданием ребёнка. – Господи… что со мной происходит?! Где реальность?! Хватит издеваться надо мной…

Он бил кулаками по пустой земле, пока силы не иссякли. Мир как будто специально дал ему каплю мёда – чтобы потом окунуть лицом в чан с дерьмом.

Пустой, ватный, он побрёл обратно. По пути его подобрал грузовик с припасами: тяжёлый, грохочущий, с запахом солярки и мокрой брезентовой ткани.

– Ты чего тут бродишь? – удивился боец за рулём. – В городе чернь бунтует, в лесах мародёры… Кстати, Лихоев тебя ждал. Подброшу.

Парень не ответил. Он смотрел на свои руки. Земля под ногтями. Содранные пальцы. И тишина внутри – та самая, которая приходит после истерики.

В кабинете Лихоева пахло кожей и сталью. Свет был тёплый, “домашний”, но тёплым он не был. Этот кабинет умел улыбаться, как умеет улыбаться клетка: мягко, уверенно, без выхода.

– Ты садись, не стесняйся, парень, – сказал Лихоев и указал на стул.

Парень сел неохотно. Лихоев положил на стол пистолет.

– Классная пушка, да? – в голосе звучала насмешка, слишком спокойная.

– Да, – ответил парень, даже не посмотрев на оружие.

Лихоев выразительно кивнул, заставляя его поднять глаза.

Лицо парня побледнело.

Это был его пистолет.

Теперь он увидел и другое: у Лихоева под глазом темнел свежий синяк, ещё один – на скуле, будто его недавно приложили об что-то твёрдое. Губа была чуть рассечена. Он пытался держаться бодро, но тело выдавало: в городе не просто шумели – в городе дрались.

– Неважно ты выглядишь, куколка.

Слово “куколка” ударило в висок, как тупым концом ключа. В носу снова запахло сыростью подвала и перегаром. Парень заставил себя не дернуться, но плечи всё равно напряглись.

Лихоев следил за каждым движением, как хищник в засаде.

– Хорошее ты оружие делаешь, я погляжу.

– Нет, эту модель я… – парень запнулся, поймал себя на вранье и выдавил другое: – Да, видимо, я где-то на заводе его обронил.

Он потянулся к пистолету, но рука Лихоева прижала его пальцы к столу.

Сила была не грубой – хозяйской. Такой, которой не сопротивляются.

– Парень, – Лихоев заговорил сквозь зубы. Дыхание у него было тяжёлым, горячим, будто он сдерживал ярость и наслаждался этим. – Я. Очень. Надеюсь. Что. Он. Оказался. Там. Случайно.

Он давил на пистолет так, что столешница взмокла от пота их рук.

– Это ведь твой пистолет, да? – продолжил он ровно. – Больше никто из конструкторов не смог бы собрать такое.

Парень не ответил. Слова застряли.

– Забудь туда ход, дружок, – тихо сказал Лихоев и убрал руку, словно отпустил не пальцы, а поводок.

Он отодвинул пистолет.

– А теперь иди.

Парень поднялся. Ноги дрожали.

В голове мелькало, рвало: он знает. Знает про пистолет. Знает про Элизу. Она всё-таки реальна? Но где вентиляция? Следил за мной? Закрыли? Перенесли?

Слова не собирались в предложения. Он вышел из кабинета как в тумане.

– Вставай. Вста-а-авай. Вставай уже, – мягкий женский голос вырвал его из забытья.

Ира стояла рядом, будто выловила его из стены.

– Там тебя машина ждёт.

– Что? Какая машина? Куда?

– Ты забыл, дуреха? Дед тебя ждёт.

– А… да. Точно.

Ира улыбнулась осторожно – не радостно, а так, как улыбаются, когда видят, что человек треснул, но ещё держится.

– Не переживай так. Ты всегда сможешь вернуться. Так что вещи оставь здесь. Пойдём.

Парень сделал шаг – и вдруг остановился.

– Постой…

– Что такое?

Он вытащил из-под подушки плитку шоколада и протянул ей.

– На, возьми. Мне там она ни к чему.

Ира на мгновение потеряла дар речи.

– Мне?..

Она резко схватила подарок, будто боялась, что он передумает, и убежала вниз. По коридору прокатился её радостный крик:

– Жду тебя у машины!

У подъезда стоял УАЗ. За рулём сидел Лихоев.

Парень застыл у двери.

Лихоев разочарованно вздохнул и открыл дверцу сам. Синяки на лице теперь были видны ещё лучше – в уличном свете они выглядели как метки: город оставил на нём подпись.

Ира радостно обняла парня и шепнула на ухо:

– Всё будет хорошо.

И подтолкнула его в салон.

– Да садись ты уже. Не буду я тебя есть, – ухмыльнулся Лихоев.

Машина тронулась. Парень прижался лбом к холодному стеклу. Мир за окном был серый, ломанный, как после пожара. Он слушал гул мотора и пытался не думать о земле в лесу. О пустоте вместо люка. О том, что надежду можно потерять так же просто, как обронить ключ.

– Прости меня, – вдруг глухо сказал Лихоев.

Парень не повернул голову.

– Понимаешь… люди там… они больны. Мы их лечим. А ты мог занести вирус. Будь осторожнее с дедом. Он пару лет скитался. Может быть не в себе.

Слова звучали почти заботливо. И от этого были мерзче.

Дома парень почувствовал тепло разожжённой печки. Этот запах – дрова, смола, сухая зола – был настоящим. Он снял ботинки и вошёл в комнату, уже готовый улыбнуться.

– Деда, привет! Мы так давно не виделись. Представляешь, я на заводе собирал оружие… А ещё я девушку нашёл в бун…

Слово “бункере” застряло в горле.

Свет из печки осветил силуэт.

Парень онемел.

Перед ним сидел глубокий старик. Густые белые брови. Впалые щёки. Идеально седые, грязные волосы. Левая рука была неестественно тонкой – как высохшая ветка. А взгляд… взгляд был как у зверя.

Дед медленно, разочарованно вымолвил:

– Мда.

Надежда на понимание смялась в липкий комок.

Дед налил полный стакан горилки, выпил залпом и закусил луком с солью.

– Ты больше не будешь там работать, – Старик встал и нанес удар.– Что, работаешь на Лихоева? – Удар. – Оружие собираешь? – Удар.

Парень рухнул на пол. Воздух выбило. В ушах зазвенело.

Дед стоял над ним, словно Оборотень из снов – только теперь это был не сон.

– Ты будешь челноком, ясно? Как и я. Как твой отец. А он меня не послушал – поэтому и умер. Был слаб. Я думал, если воспитаю его в любви, всё будет хорошо. Ошибался.

Дед налил ещё стакан, и рука у него дрожала не от слабости – от злости.

– О девушке забудь. Не твоё дело. Сиди в говне и не чирикай – так легче выжить. Вставай, щенок! Ещё не получал по-настоящему?

На лице парня застыло сразу всё: страх, растерянность, детское разочарование. Он хотел сказать: “я не враг”. Хотел сказать: “я просто…” – но язык не слушался.

Дед наклонился ближе:

– Садись. Поговорим как мужчина с мужчиной. Ещё раз вякнешь про девку – огребёшь сильнее. Понял?

Наступила мёртвая тишина, прерываемая лишь треском дров.

Вдруг дед достал пистолет.

Сердце парня застучало так громко, что перебивало все звуки.

– Собирайся. Пойдём стрелять. Надень разгрузку.

Дед взял охотничий АК и вышел на улицу. Парень подчинился – не потому что согласился, а потому что в этом доме отказ был равен приговору.

Дед курил возле ворот.

– Иди, иди. В поле постреляем.

Они шли по дороге. Лишь луна освещала путь. Парня парализовал страх: он ждал выстрела в спину в любой момент. Ноги стали ватными, каждый шаг отдавался звоном в ушах, как приговор.

Сзади доносился хриплый, прерывистый голос деда:

– Надо проверить… сможет ли… вырастил…

Это был не разговор. Бред, который сам себя кормил.

Вдруг дед остановился. Послышался лязг затвора.

Пот выступил на лбу парня.

– Посмотрим, стоишь ли ты пули, которую я в тебя выпущу.

Оглушающий выстрел.

Пуля прошла навылет чуть ниже ключицы, сорвав кусок разгрузки. Удар был похож на взмах топора. Сначала – обжигающий холод, потом – пустота.

Парень упал на спину, уставившись в звёздное небо. Лёгкие не могли поймать воздух. Мир сузился до чёрных точек по краям.

Наконец над ним появилось лицо деда.

Парень жадно вдохнул.

– Слышишь меня? Бери пластыри! – дед тряс его за плечи. – Бери, кому говорю!

Парень дрожащими руками наклеил пластырь на сквозную рану. Пальцы не слушались. Клей лип к коже, к крови, к страху.

– Теперь бери пистолет и убей мародёров, которые пришли полакомиться твоим трупом. Как тогда… – в голосе деда прозвучала жуткая нота, будто говорил не он, а отец. – Когда ты убил собаку. Когда кромсал людоедов.

Дед резко встал и исчез в темноте.

Парень остался лежать в грязи. Луна висела низко, как глаз. Вдалеке показались три силуэта.

Дед, спрятавшись неподалёку, сжимал ружьё. Его руки скользили от пота, начался тремор. Он ждал, когда мародёры подойдут ближе. Парень не шевелился – не от смелости, а потому что тело уже не понимало, что делать.

Дед потерял терпение и двинулся, привлекая внимание врагов. Поднял ружьё, но потные пальцы соскользнули.

Грянули выстрелы.

Дед упал на колени, ослеплённый вспышками.

Когда зрение вернулось, он увидел четыре тела на земле.

Он подполз к внуку.

– Боже, сыночек… что я наделал… – в голосе было подлинное отчаяние. – Зачем я так?..

Парень очнулся в неглубокой яме, уже присыпанный землёй. Солнце всходило, освещая сидящего на краю ямы деда. Тот рыдал, обнимая бутылку.

– Видишь… он смог… выжил… он как мы… – дед смотрел сквозь внука, в прошлое. – Я же говорил… надо было с детства… тогда бы я не отпустил тебя…

И причина его горя была ужасна: он не жалел внука. Он жалел, что не превратил его в зверя раньше.

– Искал в горах… не нашёл… в городе тоже… – дед хрипел, глотая слова вместе со слезами. – Кто-то нас продал…