Читать книгу Глина и бумага. История учителя - - Страница 6

Голод был знаком Алексею в разных ипостасях. Было страшное, сосущее пустотой чувство в животе, когда сутки, а то и двое не было во рту ни крошки. Было привычное, фоновое чувство недоедания, когда баланды хватало лишь на то, чтобы не упасть. Но в Земском училище он столкнулся с голодом нового рода. Физически здесь кормили скудно, но регулярно: утром – чай с сахаром и кусок чёрного хлеба, в обед – пустоватые щи или серая каша с крошечным кусочом мяса раз в неделю, на ужин – та же каша или тюря. Это был голод, но предсказуемый, вписанный в распорядок. Он не сводил с ума, а лишь постоянно напоминал о себе лёгкой слабостью в коленях после третьего урока.

Новый голод был иного свойства. Это был голод по знанию. И его пробудил в Алексее Захарыч.

После той поездки в город и столкновения с Николаем что-то изменилось в их отношениях. Захарыч перестал видеть в Алексее просто способного, но проблемного сироту. Он увидел в нём бойца, выдержавшего первое серьёзное испытание. И его методы стали строже, требовательнее, но и содержательнее.

Он начал заниматься с Алексеем индивидуально не только после ужина, но и в свободные часы в воскресенье. Эти занятия уже не сводились к грамматике и чистописанию. Захарыч приносил книги из своего шкафа – не адаптированные детские издания, а взрослые, серьёзные.

– Это Белинский, «Литература и нравственность», – говорил он, кладя на стол тонкий потрёпанный томик. – Читай. Не всё поймёшь, но старайся. Подчеркни места, которые покажутся тебе важными или непонятными.

Алексей читал. Сначала с трудом, спотыкаясь о длинные, витиеватые фразы, о незнакомые понятия. Он подчёркивал карандашом целые абзацы. Потом они разбирали их с Захарычем. Учитель не давал готовых ответов. Он задавал вопросы.

– Почему критик считает, что искусство должно служить обществу? А что такое, по-твоему, общество? Видишь ли ты вокруг себя это «общество»?

Алексей морщил лоб, пытаясь совместить высокие слова с тем, что видел: с казарменным порядком училища, с уличной грязью, с равнодушными лицами чиновников в канцелярии. Он отвечал неуверенно, косноязычно. Захарыч слушал внимательно, поправлял, направлял.

– Ты мыслишь, – как-то сказал он, и это была высшая похвала. – Пусть пока неумело, пусть сбиваешься, но мыслишь. Это главное. Большинство людей только жуют чужую жвачку.

Он познакомил Алексея с географией не как с перечнем стран и рек, а как с историей открытий. Рассказывал о Магеллане, о Куке, о том, как менялась карта мира. Принёс потрёпанный атлас, и Алексей мог часами листать его, разглядывая очертания континентов, странные названия городов: Тимбукту, Калькутта, Сантьяго. Мир раздвигался до невероятных размеров, переставая умещаться в границах Петербурга и его помойных окраин.

Но самым острым, самым жгучим был голод по знаниям точным, неопровержимым. Математика. Её вёл сам Захарыч, и вёл блестяще. Он не просто учил решать задачи. Он раскрывал внутреннюю красоту логики. На доске, покрытой трещинами, мелом он выводил формулы, доказывал теоремы. И Алексей вдруг прозревал. Он видел, как из хаоса цифр и знаков рождается стройный, идеальный порядок. Дважды два всегда четыре. Квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов. Это были не правила, а законы вселенной, твёрдые, как гранит. В мире, где всё было зыбко, где можно было в любой момент потерять кров и пищу, где люди лгали и предавали, – математика была царством абсолютной истины и справедливости. Здесь не было «почти» или «отчасти». Здесь было «да» или «нет». И это давало Алексею опору, более прочную, чем стены училища.

Он стал решать задачи не только заданные, но и придумывать сам. Находил старые задачники в кладовке, просиживал ночи, рискуя быть пойманным, над листами бумаги, испещрёнными колонками цифр. Это был побег. Побег в мир чистых абстракций, где не было ни голода, ни холода, ни тоски по умершему Фоме, ни страха перед будущим.

Однажды Захарыч дал ему задачу повышенной сложности – на движение. Алексей бился над ней два дня, перепробовал все известные ему способы, но решение ускользало. Он стал раздражительным, не мог есть, плохо спал. Это был тот же одержимый голод, что гнал его когда-то на поиски пищи, только теперь его мозг требовал иной пищи – ответа.

На третий день, во время уборки двора, когда он механически сгребал мокрый снег, в голове его вдруг щёлкнуло. Он увидел решение. Не как последовательность шагов, а целиком, как картину. Он бросил лопату и побежал в корпус, к классу, не обращая внимания на окрики дежурного. Влетел в пустой класс, схватил мел и начал лихорадочно писать на доске, покрывая её формулами и чертежами. Он не слышал, как открылась дверь и вошёл Захарыч.

Учитель молча наблюдал, как мальчик, забыв обо всём на свете, завершает выкладки и, наконец, с силой подчёркивает мелом итоговый ответ. Тогда Захарыч негромко похлопал.

Алексей вздрогнул и обернулся, словно очнувшись от сна.

– Правильно, – сказал Захарыч, подходя к доске. – И даже изящно. Ты использовал приём, который мы ещё не проходили. Откуда?

– Я… сам догадался, – смущённо сказал Алексей, вдруг ощутив всю непозволительность своего поступка – бросить работу, ворваться в класс…

– Сам, – повторил Захарыч. В его глазах светилось редкое, одобрительное выражение. – Это называется интуиция. Ценный дар. Но одного дара мало. Его нужно оттачивать, как клинок. Иначе затупится.