Читать книгу Квантовая петля - - Страница 5

Артема подключили к системе. Его «кокон» с панорамными экранами был интерфейсом между человеческим разумом и «Левиафаном». Данные транслировались в визуализации, но даже в упрощённом виде они сбивали с толку. Машина решала задачи, но в её решениях проступали странные, избыточные паттерны, симметрии, не имевшие отношения к задаче – изящные фуги, вписанные в расчёты маршрутов доставки.

– Это эхо её «мышления», – сказала Ольга. – Она ищет красоту во всём. Это и есть ключ.

Через неделю Артему разрешили присутствовать при «погружении» – сеансе прямого взаимодействия с ядром. В центральном зале, у основания горы, оператор ввёл не данные, а семантическое ядро: «Одиночество. Бесконечность. Искажение».

Экраны погасли. Гул «Левиафана» на секунду стих, сменившись высокочастотным писком, от которого заложило уши. Потом экраны взорвались не изображением, а чистым, неструктурированным потоком. Хаос точек и линий.

И тогда случилось это.

Хаос не просто схлопнулся. Он втянул Артема внутрь. Физически он стоял на месте, но сознанием его вырвало в чёрную бездну. Он не видел пустоту – он падал в ней. Ледяные иглы одиночества вонзались не в кожу, а прямо в ткань «я», прошивая память, надежды, страх. «Бесконечность» оказалась не пространственной, а временнóй – он видел, вернее, чувствовал кожей, как расползаются и тают его собственные воспоминания о матери, о первом поцелуе, о солнечном свете. «Искажение» – это было ощущение, будто его внутреннее «я», его личность, течёт, как расплавленное стекло, принимая чужие, геометрически совершенные, но бесчеловечные формы.

Он закричал. Или это кричали данные, выливаясь в зал пронзительным, нечеловеческим воем? Он упал на колени, обхватив голову руками, пытаясь собрать рассыпающиеся осколки себя.

Когда экраны погасли окончательно, в зале повисла оглушительная тишина. Артем, весь в дрожи, с мокрым от слёз и пота лицом, поднял голову. Его взгляд встретился с взглядами команды. Ни сочувствия, ни ужаса. Лишь холодный, профессиональный интерес – как у хирургов, наблюдающих за уникальной операцией. Ольга смотрела на него с лёгким, одобрительным кивком, будто он только что сдал важный экзамен. Эрих отвернулся, его пальцы нервно барабанили по планшету, выцарапывая очередной безумный узор. Один из молодых программистов, японец по имени Кенжи, смотрел на чёрный экран с таким благоговейным страхом и завистью, что Артему стало ещё хуже. Он был не человеком для них в эту минуту. Он был датчиком. Измерительным прибором, который только что записал невыразимое.

– Она не вычисляет эмоцию, – прохрипел Артем, вытирая лицо. Голос звучал чужим, разбитым. – Она её испытывает. И заставляет испытать других.

Ольга кивнула, и в её глазах вспыхнул тот самый холодный огонь.

– Именно. «Чёрная математика» оперирует сущностями. Категориями. «Герой», «Жертва», «Катарсис». Она строит связи на уровне мифа. Теперь вы понимаете? Мы создаём первичный нарратив. Сырьё для историй. А что является самой влиятельной формой истории?

Артем, всё ещё чувствуя во рту привкус расплавленного стекла и ледяной пустоты, выдохнул:

– Кино.

– Кино, – подтвердила она. – Его душа. «Фабрика грёз» станет величайшим storyteller. А «Левиафан» – её сердце, качающее кровь из чистых возможностей. Вы только что прикоснулись к этой крови, Артем. Поздравляю. Вы теперь часть механизма.

В ту ночь он не спал. Он сидел в каюте, тщетно пытаясь вспомнить тепло солнечного света на коже – точное ощущение, а не абстрактное понятие. Воспоминание ускользало, подменяясь леденящим «эхом» от погружения. Он был восхищён. Он был разрушен. Они играли не с огнём. Они вскрывали вены реальности и пили то, что текло изнутри.