Читать книгу Великий замысел: Эпоха красного солнца. Книга 1: Зеркало тишины - - Страница 12

Закат в «Саже» не был умиротворённым переходом дня в ночь. Это был процесс угасания, медленного и грязного, подобный смерти старого, больного животного. Солнце, этот далёкий, равнодушный властитель, не садилось – оно тонуло. Тонуло в густом, ядовитом мареве, поднявшемся от тысячи источников: от чадящих факелов на стенах богатых кварталов, от вечно тлеющих свалок, от испарений болот, что кишели на окраинах, от мириад печных труб, изрыгавших серый, кислый дым дешёвого угля. Багровый, распухший шар светила, словно покрытый язвами, висел низко над зубчатыми силуэтами крыш, окрашивая всё вокруг не в золото, а в тусклый, болезненный цвет запёкшейся крови и старой ржавчины. Тени удлинялись, сливаясь в единую, пульсирующую массу черноты, и из этой черноты, казалось, начинали выползать на поверхность все те страхи и пороки, что днём прятались в щелях.

Кай стоял в глубокой тени у задней стены таверны «Тонущий Кот», прислонившись к шершавому, влажному от конденсата и нечистот камню. Он не просто ждал – он застыл, вцепившись взглядом в груду мусора у своих ног, стараясь не думать, не чувствовать. Но тело его, вымуштрованное годами опасности, кричало внутренней тревогой. Каждый нерв был натянут струной, каждый мускул готов был к броску или бегству. Во рту стоял горький, металлический привкус страха – не страха за себя, а страха перед тем, во что он сейчас превращался. Он пришёл сюда. Добровольно. Связав себя невидимой петлёй с самым подлым созданием в этом квартале. Ради неё. Эта мысль была одновременно его единственным оправданием и самым тяжким упрёком.

Из темноты узкого переулка, ведущего к доковым отстойникам, материализовалась фигура. Она возникла не сразу, а как бы просочилась из самой грязи и тени, став их олицетворением. Гриб. Он двигался бесшумной, крадущейся походкой, и на его изъеденном оспой лице играла довольная, хищная улыбка. Он был счастлив, как падальщик, нашедший ещё тёплый труп.

– Ну что, герой наш морально приготовился к подвигу? – его сиплый голос, пропитанный табачной гнилью и цинизмом, прозвучал в тишине, нарушаемой лишь далёким плеском воды в канаве. – Или ещё трясёшься, как студень?

Кай медленно поднял на него взгляд. В его глазах не было ни ненависти, ни покорности – лишь ледяная, бездонная пустота, в которую, казалось, ушло всё живое.

– Говори дело, – отрезал он, голос его был низким и плоским, как удар лопаты о мёрзлую землю. – Или я уйду.

– Ох, какой горячий! – Гриб фыркнул, доставая свою неизменную самокрутку. Запах горящей пакли и дешёвого табака смешался с вонью переулка. – Успокойся, всё устроено. Красиво устроено. Видишь ли, охрана на том складушке магистратском – не гвардейцы, поставленные смотреть за казной. Это два старых хрыча, отставных инвалида, которых пристроили туда, чтобы с глаз долой. Один – бывший писарь, полуслепой, любит приложиться к фляжке с самогоном, который ему носит внучка. Другой – кучер, которого лошадь лягнула в голову, он теперь молится целыми днями и боится собственной тени. Режим у них, как у сов: с десяти вечера до пяти утра – мёртвый сон. Но есть нюанс. Ровно в час ночи Писарь уползает к своей «утешительнице», вдове-прачке за два квартала. Дорога занимает у него минут двадцать. А Кучер в это время уже обычно наливает себе очередную порцию «лекарства» и благополучно отрубается до утра. Вот это и есть наше окошко. Чистых минут тридцать. Может, сорок.

Он затянулся, и кончик самокрутки на мгновение осветил его лицо зловещим красным отсветом.

– Задача – проще пареной репы. В дальнем углу хранилища, за грудой старых вёсел и сгнившей парусины, сложены ящики под маркировкой «К-13». Всё одинаковые, дубовые, обитые медными уголками от морской соли. Но нам нужен один – сверху на нём должна быть царапина в виде креста. Небольшой, но тяжёлый. Ты проскользнёшь внутрь через заднее окно – решётку я уже… подпилил, – Гриб многозначительно постучал пальцем по виску. – Быстро найдёшь нужный, быстренько вывалишь его мне в переулок. Я уже буду там с ручной тележкой. Погрузим – и как ветром сдуло. Чисто, тихо, элегантно. Никто даже не чихнёт.

Кай слушал, и план этот, озвученный сиплым шёпотом, казался ему не авантюрным, а вопиюще, до слепоты глупым. Он пах дешёвым портом, тюрьмой и смертью. Тысяча вещей могла пойти не так: сторож мог не уйти, мог вернуться раньше, ящик мог оказаться не там, тележка – скрипеть, кто-то мог услышать…

– А если не уснёт? – спросил Кай, и его собственный голос прозвучал чужим. – Если проснётся? Услышит?

– Э-э-э, – протянул Гриб, и в его глазах мелькнула быстрая, холодная искорка. – Тогда придётся его… уговорить продолжить отдых. – Его рука плавным, привычным движением нырнула в карман и вынырнула, сжимая короткий, толстый, отполированный до мрачного блеска свинцовый кастет. Он лежал на его ладони, как жирная, ядовитая змея. – Понимаешь, в нашем городе народ несчастный. Вечно пьяный. Вечно обо что-то спотыкается. Особенно о косяки дверей. Или о ступеньки. Голова – хрупкая штука. Случайность, понимаешь? Печальная случайность.

Кай почувствовал, как по его спине, от копчика до самого затылка, пробежала ледяная, мурашками волна. Это был уже не намёк. Это был приговор. Он стал соучастником не просто кражи у казны, за которую вешают. Он стал соучастником холодного, расчётливого убийства. Убийства как возможной, а может, и планируемой меры. Ради ящика. Ради содержимого, о котором он не знал ничего.

– Кто заказчик? – выдохнул он, пытаясь найти хоть какую-то точку опоры, хоть какое-то имя, чтобы привязать этот абсурд к реальности. – Кому этот ящик?

Гриб сделал презрительную гримасу, словно Кай спросил о погоде.

– Да какая, друг мой, разница? Какой-то богатый чудак с Большой Земли. Коллекционер редкостей. А может, и сам какой сенатор, у них у всех такие тёмные делишки. – Он плюнул в сторону, и слюна чёрной каплей упала в грязь. – Наше дело – сторона тёмная, их дело – сторона тёмная. Мы встречаемся на полпути. За хорошую плату. Половина – тебе. Денег хватит, чтобы не только долг тому ублюдку Гризли оплатить, но и к самому модному лекарю в Город свозить твою кралю. К тому, что в белых перчатках и с золотыми очками на носу. А там, глядишь, и на воды какие ей пропишут, на юг… – он снова подмигнул, и этот жест был теперь не похабным, а омерзительным в своей лживой патетике.

Кай сглотнул. В горле стоял ком, мешающий дышать. Картина, которую малевал Гриб, была слишком яркой, слишком желанной. Солнечный курорт, белые простыни, Серафина, румяная и смеющаяся, без этого проклятого хрипа в груди… Он видел это. Видел так ясно, что почти чувствовал тепло чужого солнца на своей загрубевшей коже. И эта картина была таким мощным наркотиком, что на миг затмила всё: и кастет в руке Гриба, и запах тюрьмы, и ледяной ужас в собственной душе. Он знал, что Гриб почти наверняка врёт о сумме. Знал, что его, скорее всего, кинут, оставив с грошами, а то и с ножом в спине в тёмном переулке. Но даже призрак этого шанса был сильнее любого разума.

– Ладно, – односложно бросил он, отведя взгляд.

– Вот и умница, – Гриб удовлетворённо хмыкнул, пряча кастет. – Час ночи. Точнехонько. Жди меня здесь. И будь готов. Одежку потемнее, лицо чем-нибудь замазать, сапоги обмотай тряпьём, чтоб не стучали. И главное – ни гугу. Никому. Даже своей пташке. Понял? Ты теперь не человек, ты – тень. Тень, которая идёт за деньгами.

Кай молча кивнул. Гриб, ещё раз окинув его оценивающим взглядом, развернулся и растворился в темноте того же переулка, будто его и не было. Остался лишь стойкий запах дешёвого табака да гнетущее чувство, что невидимая, липкая паутина только что опутала его окончательно, и главная паучиха ждёт его впереди.

Он побрёл обратно к своей лачуге не по дороге, а по задворкам, бессознательно выбирая самые тёмные и запутанные пути. Он чувствовал себя не человеком, а марионеткой, у которой кто-то другой дёргает за нитки конечностей, а его собственная воля, его «я», съёжилось до маленького, испуганного комочка где-то глубоко внутри. Воздух «Сажи», который он когда-то, в молодости, даже с некоторой гордостью называл «своим», теперь казался ему удушающим смрадом братской могилы. Он втягивал его в лёгкие, и каждый вздох был наполнен вкусом тления, безнадёжности и неминуемой гибели.

Войдя внутрь, он зажёг лампаду дрожащими руками. Масло захлюпало, фитиль вспыхнул, отбрасывая на стены те же пляшущие тени, но теперь они казались ему не просто тенями, а зловещими силуэтами грядущих судей.

Серафина не спала. Она лежала на спине, устремив огромные, лихорадочно блестящие глаза в потолок из брезента, словно пыталась разглядеть сквозь него звёзды, которых здесь никогда не было видно. При свете лампы её болезненная хрупкость проступала ещё страшнее. Кожа на скулах была натянута, как пергамент над горящей свечой, почти прозрачная, с синеватым отливом.

– Где ты был? – прошептала она. Голос её был едва слышен, похож на шелест высохшего папоротника, который вот-вот рассыплется в прах. – Так… долго.

– Работу искал, птичка, – солгал он, опускаясь рядом на колени и беря её руку. Ладонь её была сухой и горячей, как песок в полдень, а пальцы – безжизненно тонкими. – Нашёл. Хорошую. Заплатят… Заплатят хорошо.

– Не надо… – она с трудом повернула к нему голову, и в её глазах, помимо боли, читалась тревога, странная, прозорливая. – Не надо… рисковать. Ради меня. Уйди… отсюда. Пока… можешь. Спасай себя. Ты… ты ещё можешь.

Он смотрел на неё, и ему казалось, что сердце в его груди не бьётся, а медленно, с хрустом, разламывается на острые осколки, которые сейчас проткнут всё нутро. Она, лежа здесь, на краю могилы, думала не о себе, а о нём. Умоляла его спастись. А он… он в этот самый час готовился стать вором и, возможно, соучастникомубийства. Во имя её спасения. Циничная арифметика ада: одна жизнь против другой, честь против любви, душа против плоти.

– Никуда я без тебя не уйду, – хрипло, сдавленно выговорил он, сжимая её пальцы так, как будто мог силой своей воли влить в них жизнь. – Мы выберемся. Я обещаю тебе. Клянусь… – он запнулся, не зная, чем клясться. Небом, которого не видел? Богом, в которого не верил? Собственной жизнью, которая уже не стоила и ломаного гроша?

Он говорил с такой яростной, отчаянной убеждённостью, что, казалось, готов был заставить поверить в это законы мироздания. Но в глубине, в той самой тьме, куда он сейчас заглянул, он знал правду. Даже если всё получится, даже если они получат деньги и она выживет – они никуда не выберутся. Потому что он унесёт этот склад, этот переулок, этот кастет в глазах сторожа с собой. Он навсегда останется обитателем «Сажи», даже если физически покинет её, потому что возьмёт её с собой, в самое нутро своей изуродованной души.

Он встал, чтобы скрыть дрожь в руках и спазм на лице, и принялся механически готовить ужин – разваривать в мутной воде горсть самой дешёвой крупы, пахнущей пылью и мышиным помётом. Его движения были точными, выверенными годами нужды, но мысли витали далеко впереди, в том часе ночи. Он с болезненной чёткостью представлял себе лицо незнакомого сторожа – старческое, обрюзгшее, с седыми щетинами, уснувшее над флягой. Представлял, как это лицо искажается внезапным испугом, когда в темноте возникнет тень с кастетом. Представлял глухой, сочный удар, хруст, тихий стон. Потом представлял вес ящика в своих руках – холодное дерево, врезающееся в пальцы, тяжесть незнакомого греха. И наконец – деньги. Грязные, пахнущие страхом и предательством бумажки, которые он принесёт сюда и положит рядом с её горящей рукой.

А потом, поверх этого кошмара, накладывалась другая картина, нарисованная его отчаянной надеждой: Серафина, уже не такая худая, сидит на солнышке где-нибудь у моря, улыбается своей старой, задорной улыбкой, и в её глазах нет этого смертельного блеска, а только жизнь. И они свободны. Эта картина была такой яркой, такой ослепительной, что на миг выжигала все остальные образы. Она была его опиумом, его единственным светом в кромешной тьме. Ради неё он был готов стать чудовищем. Ради неё он уже перестал быть собой.

Когда Серафина, истощённая коротким разговором и едой, снова погрузилась в тяжёлый, неспокойный сон, он погасил лампу. Темнота нахлынула, плотная и абсолютная. Он вышел наружу, не в силах оставаться в этом гробу с живым, угасающим телом.

До часа ночи оставалось ещё время. Он опустился на землю у входа, на холодную, влажную глину, прислонился спиной к грубой, шершавой стене склада и поднял глаза. Небо над «Сажей» было грязным, затянутым вечной пеленой смога и испарений. Сквозь неё пробивалась жалкая, бледная, словно выцветшая луна, не дающая света, а лишь подчёркивающая мрак вокруг. Он не молился. Религия умерла в нём в тот день, когда он увидел, как от дизентерии и гнилых ран умирают двадцатилетние пацаны в окопах на границе, взывая к матери и к Богу, который не отвечал. Он просто ждал. Ждал, когда из тьмы появится Гриб и поведёт его совершать то, что навсегда разделит его жизнь на «до» и «после». Он шёл на это во имя любви, которая, возможно, уже была призраком. Во имя спасения, которое, вероятно, было миражом. Во имя лжи, в которую он отчаянно цеплялся, как утопающий за соломинку.

Тишину ночи, нарушаемую лишь далёким гудком парохода и вечным шорохом крыс, внезапно разорвал звук из лачуги. Не просто кашель. Это был звук, от которого кровь стыла в жилах. Глухой, булькающий, хриплый вопль, за которым последовала тишина, страшнее любого шума. Потом – слабый, прерывистый, мучительный вдох. И снова хрип.

Это был звук приближающегося конца. Звук, не оставляющий места сомнениям, уговорам, отсрочкам. Последний, безжалостный аргумент судьбы.

Кай закрыл глаза. Всё его тело напряглось, как тетива лука. Потом он медленно, почти с наслаждением, отчаянием, которое ищет выхода в физической боли, со всей силы ударил кулаком в острый, выступающий из стены камень рядом с собой.

Раздался глухой стук. Острая, яркая, чистая боль вспыхнула в костяшках, затмив на секунду ту, другую, душевную. Он разжал кулак и поднёс руку к лицу. В скупом лунном свете он увидел тёмные, почти чёрные капли, выступившие на сбитой, окровавленной коже.

Он смотрел на свою кровь, медленно стекающую по пальцам. В ней была странная, извращенная правда. Она была реальна. Она была его. Скоро прольётся и чужая. И эта кровь будет уже не на его руках, а в них. Навсегда.

Он вытер руку о штанину, встал и, не оглядываясь на лачугу, сделал шаг в сторону «Тонущего Кота», туда, где его ждала тьма, тележка и кастет. Выбор был сделан. Мост сожжён. Впереди была только ночь.