Читать книгу Великий замысел: Эпоха красного солнца. Книга 1: Зеркало тишины - - Страница 13

Апартаменты Луриана фон Штерна занимали весь верхний этаж новейшего, ослепительно-белого здания в районе «Белых Террас», что возвышался над городом как айсберг над тёплым, но грязным морем человеческой жизни. Это была не просто резиденция – это был манифест, высеченный в мраморе, стекле и позолоте. Манифест нового времени, где единственной подлинной аристократией была аристократия кошелька, а единственным правом – право того, кто может заплатить. Здание, спроектированное модным архитектором с далёкого Запада, было лишено тяжёлой, давящей монументальности старых дворцов; оно стремилось вверх лёгкими, устремлёнными линиями, огромными плоскостями зеркальных стёкол, отражавших небо, и казалось не построенным, а вознесённым – силой денег, этой новой магии.

Воздух внутри был густ, неподвижен и искусственно-сладок. Его создавали не открытые окна (их открывали редко, чтобы не впустить уличную пыль и запахи простолюдинов), а сложная система вентиляции, прогонявшая воздух через фильтры из розовых лепестков, сандалового дерева и экстракта амбры. Каждое утро специальный слуга, одетый в ливрею белее снега, обходил покои с серебряным распылителем, наполненным дистиллятом редких цветов с Южных островов, и окроплял каждую складку тяжёлого, венецианского бархата на стенах, каждую кисть на шторах, каждую подушку на оттоманках. Запах этот был настолько насыщенным, что у непривычного человека начинала кружиться голова; он был не природным, а идеальным, стерильным, как запах денег в новеньком банковском хранилище.

Из огромных, в пол, окон, обрамлённых не шторами, а подвижными панелями из матового хрусталя, открывалась панорама, ради которой, собственно, и было выстроено это здание. Весь город лежал внизу, как гигантская, живая, трёхмерная карта. С этой высоты не было видно грязи, толчеи, нищеты. Были видны лишь абстрактные формы: извилистые линии улиц, квадраты площадей, зелёные пятна садов знати, серая лента реки Эриды, утыканная игрушечными мачтами, и на востоке – смутная, дымчатая полоса, за которой начинались Дикие Земли. Это был вид Бога или, по крайней мере, того, кто считал себя вправе смотреть на мир свысока. Луриан обожал этот вид. Он часто стоял у окна, чувствуя, как в груди расплывается приятное, томное ощущение власти – не власти действия, а власти обладания самой этой точкой обзора.

Всё здесь, в этих покоях, было подчинено одной цели – демонстрации стоимости. Но не стоимости в смысле прочности или удобства, а стоимости как абсурдного, самодовлеющего фетиша. Мебель, выписанная караванами с Южных островов, была не просто из редкого красного дерева – она была инкрустирована перламутром в такие сложные, извилистые узоры, что на её созерцание мог уйти час, а на её изготовление – год жизни десятка мастеров. Ковры, покрывавшие полы, были не просто мягки – они были настолько густы и глубоки, что, ступая по ним, испытываешь странное чувство невесомости, как будто идешь по облаку из шерсти персидских ягнят, забитых в первый месяц жизни. В нишах стояли не вазы, а «объекты»: хрупкие, ассиметричные творения скандального гончара-затворника с Северных гор, которые, как шептались, тот создавал в состоянии мистического транса. Они были уродливы, бессмысленны и стоили целое состояние. В позолоченных клетках из тончайшей филигранной работы тихо перебирали лапками и издавали нежные, механические трели искусственные птицы – шедевры часового мастера из Галтарии. В их пустых, стеклянных глазах отражался огонёк газовых рожков, и они были прекрасной аллегорией всего этого места: нечто изумительно сделанное, неживое, поющее чужие, запрограммированные песни.

Сам Луриан фон Штерн возлежал на центральной оттоманке, обитой тёмно-лиловым бархатом. Он был одет в домашний халат – не простой халат, а немыслимый по безвкусице и роскоши предмет: шелк цвета спелой, почти черной вишни, расшитый не просто золотом, а золотыми нитями, вплетёнными в узор, имитирующий виноградные лозы, где каждая «ягода» была крошечным рубином. Халат был распахнут, обнажая его гладкую, бледную, никогда не знавшую солнца или тяжёлой работы грудь. В одной руке он лениво вращал массивный хрустальный бокал на тонкой ножке, наполненный густым, почти чёрным вином «Кровь Тириона» – легендарным нектаром с затопленных столетия назад виноградников, бутылка которого стоила больше, чем годовой оброк с целой деревни. Его лицо, ещё сохранявшее юношескую мягкость щёк и пухловатость губ, уже начало приобретать тот специфический, законсервированный отпечаток, который остаётся на лице человека, чьи все желания исполняются раньше, чем они успевают полностью сформироваться. Это было лицо, на котором скука поселилась не как гостья, а как постоянная, фундаментальная хозяйка. Морщин ещё не было, но в уголках рта и глаз уже залегли тени будущих, глубоких складок пресыщения.

Он достиг всего, чего хотел, а хотел он, по большому счёту, лишь того, что видел вокруг: признания, роскоши, права на любую прихоть. И теперь, в двадцать пять лет, он стоял на вершине собственной, крошечной вселенной и с тоской обнаруживал, что выше подняться некуда. Единственным занятием, дававшим иллюзию движения, была погоня за новыми, всё более изощрёнными впечатлениями. Вчера это были сандалии, подбитые мехом снежного барса, сегодня – вино, о котором пели легенды, завтра, возможно, живой грифон в зверинце (если агенты найдут, конечно). И главной, самой сложной и дорогой его игрушкой была, несомненно, Эльмира.

Она сидела у его босых ног, на самом краю невероятного ковра, в позе, которую сама отточила до совершенства – не рабской, но и не вызывающе независимой. Поза дорогой, любимой кошки, которая позволяет себя гладить, но в любой момент может уйти, не оглянувшись. На ней было платье из струящегося, цвета утреннего неба шёлка, сшитое так, чтобы подчеркнуть каждую линию её тела, дарованное природой и отточенное в строгой школе «Весёлого Соловья». Тёмные волосы, уложенные в сложную, казалось бы, небрежную причёску, открывали длинную, лебединую шею, на которой сверкали новые изумрудные серьги – каждая размером с ноготь мизинца, в оправе из чернёного серебра. Она сидела неподвижно, и только её большие, тёмные глаза, искусно подведённые сурьмой, медленно скользили по комнате, фиксируя детали, оценивая блеск, подсчитывая – всегда подсчитывая – стоимость окружающего её мира.

– Ну что, моя жемчужина, нравятся новые побрякушки? – лениво спросил Луриан, протянув руку и проведя тыльной стороной пальцев по её обнажённому плечу. Прикосновение было властным, но не грубым – как хозяин гладит любимого пса, зная, что тот не укусит. – Говорят, эти камушки шли контрабандой через весь Султанат. За каждым – целая история: погоня в пустыне, перестрелка с таможенниками, кровь, предательство… Романтика, да? Теперь она – здесь, в твоих ушках. Превратилась в красоту.

Эльмира медленно подняла на него взгляд. В её глазах, этих глубоких, казалось, бездонных глазах, была сложнейшая гамма чувств, которую она научилась демонстрировать как мастер-виртуоз: подобострастное восхищение, лёгкая, игривая загадочность, тень благодарности, граничащей с обожанием. Но за этим фасадом, как за тончайшей шелковой вуалью, пряталось нечто иное: холодная, аналитическая усталость, вечная, бдительная насмешка над ним и над собой, и глубокая, животная осторожность загнанного, но не сломленного зверька.

– Они ослепительны, мой господин, – её голос, низкий, бархатный, специально поставленный годами тренировок, ласкал слух, как струны дорогой лютни. – Как и всё, чего касается твоя длань. Ты обладаешь даром… превращать грубую действительность в изящное искусство.

Она знала свою роль лучше любого актёра Императорского театра. Быть живым зеркалом, отражающим его величие; быть сокровищем, ценность которого повышается от его внимания; быть благодарной, восхищённой, но никогда – надоедливой или требовательной. Она была идеальным продуктом, созданным для идеального потребителя. Луриан купил её из «Весёлого Соловья» не просто за огромную сумму – он выкупил весь её контракт, долги, даже мифическую «непогашенную карму», как шутили в салонах. Он заплатил не только за её тело и умения, но и за её историю – за остроту уличной волчицы, за налёт запретного плода, за ту опасность, которая была теперь приручена и заключена в золотую клетку. Он купил себе живую легенду, сказку о прекрасной дикарке, укрощённой золотом.

Что же чувствовала она на самом деле? Облегчение – несомненно. Жизнь здесь, в этой позолоченной тюрьме, была раем по сравнению с общим залом «Соловья», с его навязчивыми клиентами, вечной угрозой болезней и беспросветной усталостью. Страх – всегда. Одно неверное движение, один не тот взгляд, одна фраза, выданная без нужной сладости, – и вся эта хрупкая конструкция из шёлка, парфюмерии и условностей могла рухнуть, отбросив её назад, в грязь, из которой она с таким трудом выбралась. А ещё… ещё было нечто, о чём она даже про себя боялась думать отчётливо. Иногда, глубокой ночью, глядя на его спящее, размякшее от вина и сытости лицо, она ловила себя на стремительном, как удар кинжала, расчёте: сколько стоят эти серьги? А тот браслет? Где ключ от потайного ящика в его кабинете? Какой яд можно незаметно подмешать в его вечерний шоколад, чтобы это сошло за разрыв сердца от излишеств? И куда потом бежать? Это были не мысли, а мгновенные, рефлекторные вспышки сознания хищницы, которая даже в неволе не забыла, как точить когти. Но это были лишь мимолётные фантазии. Реальность была здесь, в этих стенах, на этом ковре, у этих ног. Реальность была тёплой, сытой и страшно комфортной в своём рабстве.

– Сегодня вечером пожалуем на ужин к старой ведьме, маркизе де Вриль, – объявил Луриан, отпивая вина и морщась от его терпкости, которую он выдавал за признак изысканности. – Говорят, у неё с кухни сбежал новый повар-дикарь с Островов Теней, тот, что якобы практиковал каннибализм. Будет о чём поболтать. Наденешь то новое платье, с жемчужным шитьём по корсету. Надо, чтобы все эти кислые аристократки лопнули от зависти. Пусть видят, какое сокровище может позволить себе настоящий хозяин жизни.

– Как пожелаешь, мой свет, – кивнула Эльмира, опуская глаза с идеально рассчитанным выражением покорной готовности. В её голове, похожей на шахматную доску, уже начали расставляться фигуры: какой оттенок румян выбрать, чтобы не сливаться с жемчугом, как уложить волосы, чтобы открыть серьги, какие комплименты расточать престарелой маркизе, чей род был беднее, чем гардероб Эльмиры, но чьё влияние в свете ещё кое-что значило.

– Знаешь, – Луриан размяк ещё больше, его голос приобрёл томные, слегка сентиментальные нотки. Это всегда случалось после второго бокала «Крови Тириона». – Все они, эти люди, мне, конечно, завидуют. Но никто из них не понимает истинного бремени. Бремени богатства, избранности, этой… вечной погони за чем-то, что ускользает. Это истощает душу. Иногда мне кажется, – он посмотрел на неё с внезапной, наигранной искренностью, – что только ты одна, моя дикарка, моя маленькая волчица, можешь меня понять. Ты ведь видела жизнь… настоящую, грубую, без прикрас. А всё это… – он небрежным жестом обвёл комнату, и рубин на его пальце бросил кровавый зайчик на потолок, – всё это – просто мишура. Красивая, дорогая, но мишура. Глубокая тоска по чему-то подлинному.

Эльмира смотрела на него, и в её глазах, на мгновение сбросивших вуаль почтительности, мелькнула бездонная, непроходимая пропасть, лежавшая между ними. Он говорил о «бремени», полулёжа в шелках, попивая вино, которое могло прокормить десять семей из «Сажи» год. Он играл в «тоску», как ребёнок играет в солдатики. Она же вспоминала не философскую «подлинность», а совсем другие вещи: как в одиннадцать лет, с вырванными клоками волос и сломанным ребром, она дралась в грязном переулке с такой же, как она, девчонкой за право собирать объедки у задней двери харчевни. Как в четырнадцать её впервые купил на ночь толстый купец, и от его дыхания, пахнувшего луком и перегаром, её тошнило, но она улыбалась, потому что иначе её бы выпороли. Вот это была её «настоящая жизнь». Не абстрактная тоска, а конкретный, въедливый, ежесекундный страх и боль. И эта жизнь была настолько чудовищна, что нынешняя, в этой клетке, казалась ей раем. Вот в чём был истинный, чудовищный парадокс её существования.

Но она лишь прикрыла глаза, позволив на губах появиться той самой, загадочной, чуть печальной улыбке, которая сводила с ума Луриана, и положила голову ему на колени. Шёлк её волос рассыпался по его бархатным штанам.

– Ты не такой, как все они, мой господин, – прошептала она, и в голосе её зазвучала та самая, натренированная, сладкая грусть. – Ты… видишь суть. Ты устал от поверхности. Это признак великой души.

Он глубоко вздохнул, польщённый до глубины своего мелкого, избалованного существа. Он погладил её по голове, как гладят дорогую, понимающую собаку. Он купил не просто женщину. Он купил себе исповедника, зеркало, поэта и философа в одном лице. Зеркало, которое всегда отражало того гениального, глубокого, непонятого миром мечтателя, каким он видел себя в редкие минуты самоанализа.

– Конечно, я не такой, – самодовольно, с легчайшим оттенком усталой горечи в голосе, произнёс он. – И слава богу. И ты – моя. И это, пожалуй, единственное подлинное в этой бутафории.

Эльмира закрыла глаза, позволяя ему играть своими волосами. В ушах тихо пели механические птицы. Воздух был густ и сладок. Где-то далеко внизу, в «Саже», в яме под складом, Серафина боролась за каждый хриплый вздох, а Кай сжимал в потной руке заточку и смотрел в ночь, ожидая сигнала к предательству самого себя. А здесь, наверху, в этом облаке из шёлка, духов и иллюзий, тоже происходило медленное, неуклонное умирание. Умирание души, которое не сопровождалось кашлем или болью в кулаке, а потому было почти незаметно, тихо, комфортно и приятно пахло цветами. И, возможно, оно было куда страшнее.