Читать книгу Великий замысел: Эпоха красного солнца. Книга 1: Зеркало тишины - - Страница 5

Карета клана Горрин катилась по брусчатке ночного города, оставляя позади иллюминацию и музыку приёма у Квинтилиев. Она была не столь древней и аристократичной, как угрюмые, лаконичные экипажи Валерриев, но куда более дорогой, комфортабельной и продуманной до мелочей. Её кузов, окрашенный в тёмно-зелёный «фирменный» цвет клана, был чуть шире обычного и покоился на сложной системе рессор и пружин, скрытых под медными кожухами. Внутри, обитые мягчайшей шагреневой кожей цвета сливок, сиденья казались пухлыми облаками. Вибрация колёс гасилась почти полностью, лишь лёгкое, ритмичное покачивание укачивало, как на корабле в штиль. В углу, в специальном медном гнезде, крепко закреплённый от толчков, стоял маленький серебряный самовар с угольной жаровней внутри – чтобы в любой момент можно было заварить крепкий, согревающий чай, любимый Ториусом. В воздухе витали два чётких запаха: дорогая кожа, обработанная воском и лавандой, и слабый, но стойкий, едкий аромат свежего типографского чернила и новеньких счётных книг, будто пропитавший одежду и мысли пассажиров.

Рианна Горрин сидела, откинувшись на спинку, и смотрела в затемнённое окно, по которому струились, сливаясь в причудливые ручьи, дождевые капли. Отблески уличных газовых фонарей скользили по её лицу, то высвечивая высокие скулы и прямой нос, то погружая в темноту глаза и плотно сжатые, будто запертые на замок, губы. На коленях, забыв о светских манерах, она теребила шелковую ткань своего вечернего платья – роскошного, тяжёлого, изумрудно-зелёного кокона, в который её заточили для этого вечера, как редкую бабочку – под стекло витрины. Она всё ещё физически чувствовала на себе прикосновения десятков любопытных и оценивающих взглядов, словно щупальцев. Слышала отрывки шёпота, шипящего, как змеи, за её спиной: «Дочь торгаша… наглая, не кланяется… новые деньги пахнут железом и потом… а, впрочем, приданое у неё будет знатное, с таким можно и род почистить…». Каждое слово вонзалось, как игла. Она была не гостьей, а экспонатом.

Ториус Горрин, её отец, сидел напротив, занимая собой добрую половину кареты. Массивный, широкий в плечах, как медведь, он казался не столько сидящим, сколько утвердившимся, вросшим в это сиденье. Его лицо, напоминающее добродушного, но своенравного быка, с широкими скулами, мясистым носом и густыми, чёрными с проседью бровями, сейчас выражало спокойное, даже блаженное удовлетворение. Он смаковал чай из крошечной, невероятно тонкой фарфоровой чашки, которая казалась игрушечной в его большой, покрытой старыми шрамами (следы верёвок, ожогов, возможно, давних драк) и мозолями руке. Он был одет с вызывающей, почти вульгарной роскошью – камзол из тёмно-бордового бархата, расшитый причудливыми золотыми узорами (не геральдическими, а просто орнаментальными, потому что мог себе позволить), на толстых пальцах поблёскивали тяжёлые перстни с крупными, но не огранёнными, а просто отполированными камнями – рубинами и топазами. Это был шик не аристократа, а победителя, который хочет, чтобы все видели его победу.

– Ну что, дочка, повеселилась? – его голос, глухой и низкий, похожий на отдалённый ворчание камней в животе земли, разорвал тягучую тишину, наполненную лишь стуком колёс и шумом дождя. – Видела, как эти перьями обмазанные индюки друг на друга косились? Наш банкир фон Штерн с его щенком, наш сенатор с его ядовитой улыбкой… Смеху то было. Игрушки дорогие, а мысли – мелкие, как бусины.

– Я видела, отец, – тихо, почти шёпотом ответила Рианна, не поворачиваясь, продолжая следить за бегущими по стеклу струйками. – Видела, как на меня смотрели. Не как на человека. Как на новую диковинную безделушку в твоей коллекции. «Посмотрите, что Горрин приобрёл – живую, думающую куклу. Интересно, на что она способна?».

Ториус хмыкнул, потставив чашку в медное гнездо:

– А ты и есть моя самая ценная безделушка. И самая умная, между нами. Ты всё видишь, всё подмечаешь, как я. Это хорошо. Только не надо киснуть, как это прокисшее вино, что они там подавали. Игра у нас одна, дочь моя, и правила пока что диктуют они, – он мотнул головой в сторону, где давно скрылись за поворотом огни особняка Квинтилиев. – Их правила: родословные, титулы, кто кому кем приходится триста лет назад. Но выигрывать-то можем мы. Деньгами. Делом. Смекалкой. Упрямством. Тем, что у них атрофировалось от долгой жизни в позолоте.

– Выиграть что? – Рианна наконец резко повернулась к нему. Её глаза в полумраке кареты блестели, как у загнанного, но не сломленного зверька. – Право выйти замуж за какого-нибудь обнищавшего маркиза с гнилыми зубами и поместьем, заложенным по крышу? Который будет презирать меня за моё происхождение за завтраком и транжирить твои деньги на своих фавориток за ужином? И это называется победой? Это цена за наше «упрямство»?

– Победа – это влияние! – Ториус ударил ладонью по небольшому столику, и самовар звякнул, запрыгав на месте. Его добродушие испарилось, как пар из носика. – Ты войдёшь в их дом. Не как служанка, а как хозяйка. Родишь им наследника с нашей кровью и нашими, прости господи, мозгами. И тогда их земли, их титулы, их ветхие привилегии и наше живое, работающее золото сольются воедино. Мы станем новой силой. Сильнее их, потому что мы знаем цену и деньгам, и власти, и знаем, как одно превращается в другое. А этот мальчишка Валеррий, что на тебя глаз положил… Элиан, кажется? Идеальная партия. Род старый, крепкий, как дуб, хоть и обедневший. Идиот пылкий, честный, управлять им – легче лёгкого. Для начала – идеально.

Рианна смотрела на отца не с гневом, а с горьким, леденящим изумлением, как будто впервые видела его. Он говорил о людях, о чувствах, о её жизни, её теле, её будущем как о сделке, как о слиянии активов, о приобретении контрольного пакета акций в предприятии под названием «Будущее клана Горрин».

– А что я хочу? – её голос дрогнул, но она заставила его звучать твёрдо. – Что чувствую? Тебя это вообще волнует? Или я для тебя просто… удачный актив?

Ториус отодвинулся, пристально посмотрел на дочь. Его взгляд, обычно колючий и оценивающий, стал иным – неожиданно усталым, но непреклонным, каким бывал на переговорах, когда речь заходила о выживании.

– Я волнуюсь о том, – сказал он медленно, растягивая слова, – чтобы ты не просыпалась от холода на голых досках в подворотне. Чтобы у тебя не сводило живот от голода, как у меня сводило в детстве, когда я воровал яблоки с рыночных лотков. Чтобы над твоей головой всегда была крепкая крыша и чтобы у тебя были сила и власть, чтобы эту крышу отстоять, когда придут те, кто захочет её отнять. Всё остальное, Рианна… вся эта шелуха о «хотениях» и «чувствах» – это блажь, роскошь, которую могут позволить себе те, кто уже в безопасности. Романтический вздор. Любовь? – Он фыркнул, и в этом звуке была вся горечь его пути. – Любовь – это когда ты можешь положить на стол хлеб и соль и знать, что завтра будет ещё. Это когда ты можешь обеспечить тому, кого любишь, сытую, тёплую и безопасную жизнь. Все эти вздохи при луне, стишки, прогулки в саду… это десерт. А сначала нужно съесть основное блюдо. Мир жесток, дочь. Он не прощает слабости. Он ломает тех, кто верит в сказки. Я не позволю ему сломать тебя. Даже если для этого придётся сломать твои иллюзии самому.

Они доехали до дома в тяжёлом, гнетущем молчании, нарушаемом лишь завыванием ветра и усиливающимся стуком дождя по крыше кареты.

Особняк Горринов, выстроенный на самой границе престижного района и делового квартала, был новым, сверкающим, построенным по последней моде из импортных материалов. Он поражал не аристократической сдержанностью и намёками на древность, а откровенным, демонстративным богатством: огромные витражи с абстрактными узорами (не религиозными сюжетами!), сложнейшая лепнина на фасаде, местами подкрашенная сусальным золотом, колонны из редкого розового мрамора, двери из тёмного, полированного эбенового дерева. Это был не родовой замок, хранящий тени предков. Это был громкий, уверенный гимн успеху, высеченный в камне, дереве и стекле, вызов, брошенный всему Старому Городу.

Войдя в свой будуар на втором этаже, Рианна с силой, но почти беззвучно захлопнула за собой тяжёлую дверь, не позвав дежурившую в коридоре горничную. Комната была большой, красивой, безвкусно дорогой: шёлковые обои, зеркала в позолоченных рамах, горки подушек, фарфоровые безделушки. Она сорвала с себя душащее ожерелье из идеально подобранного жемчуга – подарок отца на шестнадцатилетие – и с силой швырнула его на мраморную столешницу туалетного столика. Жемчужины, звякнув, рассыпались, покатившись по полированной поверхности. Потом она принялась срывать с себя платье, этот изумрудный кокон, символ её заточения, рванув шёлк на плече, не обращая внимания на дорогую ткань.

Освободившись, в одной тонкой сорочке, она подошла к огромному зеркалу в позолоченной раме и смотрела на своё отражение – на разгорячённое, с двумя яркими пятнами на щеках лицо, на глаза, полные недетского гнева, обиды и решимости. Она видела не просто девушку. Она видела ум, который с детских лет впитывал не сказки, а отчёты о поставках, цифры кредитов, тонкости переговоров. Она слышала разговоры отца о политике, о том, как купить одного сенатора через долг другого, как обойти таможенную пошлину, как создать дефицит, чтобы взвинтить цены. Она понимала в механизмах власти больше, чем иной седовласый советник в Белом Дворце. Она была не безделушкой. Она была стратегом, запертым в золотой клетке.

Её взгляд, скользя по комнате, упал на книгу, лежавшую неприметно среди сборников модной поэзии на прикроватном столике. Это был технический трактат «Основы термодинамики и применение паровых машин», который она тайком выпросила у Финна и читала, прикрыв изящным переплётом «Сонетов о любви». Её брат был увлечён механикой, видя в ней чистую красоту формул и силу прогресса. Она же заразилась этим интересом иначе – она видела в этих новых, грохочущих, шипящих технологиях рычаг. Силу, которая может перевернуть мир, сломать старые, прогнившие устои, включая и те, что так старался укрепить и использовать её отец. Пар мог двигать не только корабли, но и историю. И она намеревалась изучить этот двигатель.

Она потушила газовый рожок у кровати, и комната погрузилась в полумрак, освещённая лишь отсветами дождя за окном. Рианна подошла к этому окну, обняла себя за плечи, чувствуя холод стекла. Где-то там, в другом конце города, в своей башне, сидел, наверное, Кассиан Валеррий со своей холодной, разъедающей меланхолией и пониманием того, что мир идёт ко дну. Где-то мечтал о подвигах Элиан с его пылкими, наивными идеалами, которые так удобно использовать. А здесь, за её спиной, в этом дворце из денег, спал её отец, Ториус, с его железной волей и верой, что всё в этом мире покупается и продаётся.

И была она. Рианна Горрин. Не просто дочь. Не просто товар. Не просто наблюдатель.

И она дала себе тихое, но железное слово, стоя у окна, за которым бушевала настоящая, нецивилизованная стихия: её судьба не будет результатом чьих-то сделок, не будет строкой в контракте или приложением к брачному договору. Её судьба будет её собственным выбором. Её собственным проектом. Её собственной победой. Даже если для этого придётся перевернуть с ног на голову, сжечь дотла весь этот устроенный ими мирок из бархата, позолоты, титулов и красивой, сладкой лжи.

Внизу, в своём кабинете, пропитанном запахом хорошего табака и старого пергамента, Ториус Горрин ещё не спал. Он стоял у огромной карты Империи, висевшей на стене, и диктовал сонному писцу деловое письмо о срочной закупке вдвое большей партии качественной стали не только у своих поставщиков, но и у конкурентов. Он чуял носом, чуял старыми костями – приближается буря. Не метафорическая, а самая что ни на есть реальная: напряжение на границах, пустая казна, голодные бунты в провинциях. И он, Ториус, намеревался на этой буре заработать, стать тем, кто продаёт и спасательные круги, и оружие, и хлеб для терпящих крушение. Он строил свой ковчег из стали, золота и расчёта. Он и представить себе не мог, что самый опасный ураган может зародиться не на границах Империи, а в сердце его собственного дома, в тихом будуаре его дочери, в её умных, холодных глазах, смотревших в дождливую ночь и видевших не страх, а возможность.