Читать книгу Пена сознания - - Страница 4

08:30

Проснулся от звука дождя по крыше гостиницы. Мелкий, нудный дождичек – как тот смех толпы на вокзале вчера. Только наоборот: смех был живой, а дождь мёртвый.

Вчерашняя встреча с Алмазовым не выходит из головы. Пока не заснул, прокручивал каждую деталь: как он стоял на одной ноге, как пил пиво, как толпа смеялась… И как я засмеялся вместе со всеми.

Что это было? Сбой в программе? Или что-то другое?

Чип за ухом тихо пульсирует – знакомое ощущение, будто внутри головы тикают часы. Он всегда так делает, когда Центр ожидает отчёта. Я вчера не передал никакой информации – первый раз за двенадцать лет службы.

Интересно, что они думают?

Надо что-то придумать. Скажу, что изучаю объект, налаживаю контакт, вживаюсь в роль туриста Фредерика Шмидта. Это правда. Частично.

09:00

Спустился в столовую. Администратор стоит за стойкой – та же серая женщина, что вчера, но сегодня заметил: у неё под глазами тёмные круги, руки дрожат, когда наливает кофе. Выглядит так, будто всю ночь плакала.

Раньше я бы не обратил внимания – чужие страдания не входили в сферу моих интересов, если их причина не я. Но сейчас… Сейчас хочется спросить, что случилось. Хочется… помочь.

Странное чувство. В инструкциях о нём ничего не сказано.

– Доброе утро, – говорю и слышу в своём голосе непривычную мягкость. – Как ваши дела?

Она поднимает глаза удивлённо. Наверное, постояльцы редко интересуются её самочувствием.

– Нормально, – отвечает коротко, но взгляд выдаёт: всё не нормально.

Сажусь завтракать и мучаюсь внутренним противоречием. Агент должен быть нейтральным наблюдателем. Но человек… Человек не может игнорировать чужую боль. Даже, если он гибридный.

Когда это началось? Когда я стал думать о себе как о человеке?

Знаю!

Вчера на перроне. Когда засмеялся.

10:30

Иду по улицам Гребеней и составляю в уме отчёт для Центра. «Объект ведёт себя непредсказуемо. Пользуется популярностью среди местных жителей. Причины популярности изучаются».

Звучит правдоподобно и ничего не объясняет – идеальная формулировка для того, чтобы выиграть время.

Останавливаюсь у витрины книжного магазина. Обычный провинциальный ассортимент, но между детективами и любовными романами лежит тоненькая книжечка – В. Алмазов «Лягушки».

Сердце делает странный скачок. Почему? Ведь я знал, что Алмазов пишет книги – это есть в досье. Но одно дело читать в отчётах, другое – держать в руках.

Как он вчера стоял на одной ноге… Театральная школа, говорил. Работа с равновесием. И люди смеялись не над ним, а вместе с ним.

Покупаю книжку. Продавщица – молодая женщина лет тридцати, глаза живые и любопытные, непослушные волосы – смотрит на мою покупку с любопытством.

– "Лягушки"? – улыбается. – Отличный выбор. Аполлоныч наша гордость.

-– Аполлоныч?

– Ну, Алмазов, Владимир Аполлонович.

– Ах, вот как? А я думал…

– Раньше-то он был режиссёром в Доме культуры…

-– А теперь?

-– А теперь работает… ну, где придётся. – В голосе и жалость, и гордость одновременно. – А пишет замечательно. Про нас пишет, про жизнь настоящую.

– Про вас?

– Про людей. Про то, как мы ищем себя, теряем, находим снова. – Женщина наблюдает за мной внимательно. Слишком внимательно для обычной продавщицы. – Ой, а вы кажется, вчера на вокзале были? Я вас видела. Это же были вы? Засмотрелись на… Азалию.

– Азалию?

– Ну девушку, у которой…

-– У которой …

Женщина краснеет. Я улыбаюсь. Киваю.

Значит, у Алмазова в Гребенях много поклонниц.

-– Вчера только его на вокзале видели, а сегодня его книжку покупаете. Случайность?

– Может быть. – Отчего-то не хочется врать этой девушке. – А может, любопытство.

– К чему?

– К тому, что заставляет людей смеяться. Искренне смеяться.

12:00

Сижу в кафе «Пена» и читаю «Лягушек». Всего тридцать страниц, но каждая фраза – как взгляд в зеркало.

«Лягушка смотрела на своё отражение в болоте и думала: когда я стала такой зелёной? Вчера ещё помнила, что была принцессой, а сегодня уже не уверена. Может, принцессой была другая, а я всегда была лягушкой?»

Закрываю книжку. Руки дрожат. Кожа на ладонях стала ещё бледнее – всегда так происходит, когда нервничаю. Ещё один признак моего нечеловеческого происхождения.

Но почему меня так задели слова про лягушку и принцессу?

Кафе почти пустое – только пара посетителей за дальними столиками. За стойкой девушка лет двадцати двух протирает стаканы. Светлые волосы собраны в небрежный хвост, на щеке маленькая родинка. Двигается плавно, но внимательно следит за всем происходящим.

– Добро пожаловать! Что будете? – голос приятный, но изучающий.

– Чай, пожалуйста, и… что-нибудь из еды. Что посоветуете?

Она смотрит на меня внимательно, будто читает:

– Вы не местный, – констатирует факт, не спрашивает.

– А что, так заметно?

– По речи. Слишком… правильно говорите. – Улыбается, но глаза остаются серьёзными. – И одежда другая. Здесь все друг друга знают, а новые лица легко запоминаются.

– А вы работаете здесь давно? – спрашиваю.

– Третий год, а что? – Ставит передо мной чашку. – Хорошее место – можно наблюдать за людьми. Много интересного узнаёшь.

В её тоне что-то настораживающее. Будто она не просто болтает, а зачем-то изучает меня.

– Меня зовут Ляля, – говорит она. – А вас?

– Фредерик.

– Турист, Фредерик?

– Что-то вроде того.

Она кивает, но в глазах читается: «Что-то вроде того » – не ответ, она это понимает.

– Читаете «Лягушек»? – кивает на книжку. – Нравится?

– Странное чувство, – признаюсь честно. – Будто он пишет про меня.

– Он про всех пишет. – Девушка садится за соседний столик, явно не торопясь уходить. – У него такой дар – видеть в каждом что-то особенное. Говорит, все люди когда-то были принцами и принцессами, только забыли.

– А вы верите?

– Хочется верить.

Ляля изучает моё лицо внимательно. В её взгляде нет подозрительности – только любопытство и какая-то странная нежность.

-– Почему вы так меня рассматриваете?

– У вас интересное лицо. Не знаю… Глаза… Да, у вас особенные глаза.

– Особенные? Конечно, я очках.

– Не поэтому. Грустные. Как у человека, который многое видел, но мало чувствовал.

Сердце пропускает удар. Неужели так заметно?

– Мало… Очень мало, – говорю и сам удивляюсь проницательности этой девушки, а она не уходит, будто ждёт от меня чего-то.

– А вы… поговорите с ним.

– С кем?

– С Аполонычем. – Ляля встаёт, собирается уходить. – Сегодня у него лекция в библиотеке, в семь вечера. Приходите, если интересно.

– Лекция о чём?

Ляля смотрит на книжку на столе.

– Об Аристофане. О его комедии «Лягушки». – Подмигивает. – Думаю, вам понравится.

15:00

Хожу по городу и думаю о вчерашней сцене на вокзале. Как Алмазов сказал: «Если смотришь на жеппу, не забывай, что это жеппа!» И все засмеялись. И я засмеялся.

Но почему это было смешно? По всем законам логики, должно было быть стыдно.

А было весело.

Может, дело не в содержании шутки, а в том, как она была подана? Алмазов не осуждал, не унижал – просто назвал вещи своими именами. Без злости, без превосходства. С пониманием?

Вспоминаю ту девушку – обладательницу «жеппы». Она не обиделась, тоже смеялась. Более того, потом подмигнула мне и сказала что-то вроде «жеппа благодарна за внимание».

Принятие. Вот что это было. Принятие человеческих слабостей без осуждения.

Они приняли мои слабости. Они мне поверили…

Чип за ухом пульсирует настойчивее. Пора отчитываться. Сажусь на скамейку в парке, закрываю глаза, мысленно формулирую сообщение:

«День второй. Контакт с объектом установлен. Объект демонстрирует нетипичное поведение: открытость, эмоциональность, склонность к публичным выступлениям. Изучаю методы воздействия на местных жителей. Требуется время для глубокого анализа. Ф.Ш.»

Передаю и чувствую облегчение. Пока они переваривают информацию, у меня есть день-два свободы.

19:00

Библиотека. Маленький зал, человек двадцать слушателей – учителя, библиотекарши, пенсионеры, несколько молодых. В первом ряду Ляля – она переоделась, заплела волосы и теперь выглядит не как официантка, а как студентка.

Рядом с ней сидит женщина лет тридцати – строгая, в деловом костюме, с блокнотом в руках. Записывает каждое слово Алмазова, но при этом искоса поглядывает на Лялю. В этих взглядах что-то есть… Ревность?

Аполлоныч говорит об Аристофане, о комедии «Лягушки». О том, как древнегреческий драматург высмеивал своих богов и политиков, потому что смех – способ сохранить человечность в бесчеловечном мире.

– Смех – это протест, – говорит он, и голос звучит совсем по-другому, чем вчера на перроне. Серьёзно, убедительно. – Когда ты смеёшься над системой, ты показываешь: часть тебя ей не принадлежит. Ты остаёшься свободным.

Внутри что-то откликается на эти слова. Вчера я засмеялся. Впервые в жизни – искренне, без расчёта. И действительно почувствовал что-то вроде… свободы?

– У Аристофана боги спускаются в подземное царство не за подвигами, а за поэтом, – продолжает Алмазов. – Потому что поэт важнее любого героя. Поэт сохраняет душу народа.

Женщина в деловом костюме поднимает руку:

– А как это соотносится с современностью? Нужны ли нам сегодня такие поэты?

Алмазов пару секунд молчит, опустив глаза, потом вздохнул и продолжил.

– Нужны, – отвечает он и смотрит прямо на меня. – Особенно сегодня. Когда людей пытаются превратить в функции, кто-то должен напоминать им: вы больше, чем ваши роли. В вас есть что-то, что отличает вас от роботов, от бездушных механизмов, от алгоритмов. Ваша душа. И её способен разбудить только настоящий талант, настоящий поэт.

После лекции подхожу к Ляле.

– Понравилось? – спрашивает.

– Больше, чем ожидал. – И это правда. – А кто та женщина, что вопросы задавала?

– Да это же Азалия. Та, у которой… Не узнали? Журналистка она… – Ляля понижает голос. – Она Аполлоныча… интервьюирует иногда. Говорят, неравнодушна к нему. А он бегает от неё. Всё время отказывается…

– А вы? Равнодушны к нему?

Ляля краснеет:

– Он мне как… как старший брат. Когда мама умерла, он помогал. Деньги давал, поддерживал. Сказал: «Люди должны помогать людям, Ляля. Больше некому».

– И помогал просто так? Бескорыстно?

– А как ещё? – удивляется она. – Разве бывает по-другому?

Смотрю на её искреннее лицо и понимаю: для неё это норма. Люди помогают людям просто потому, что так правильно.

А для меня это открытие.

22:15

Возвращаюсь в гостиницу и вижу: администратор всё ещё на посту. Сидит за стойкой, смотрит в окно, и по лицу текут тихие слёзы.

Подхожу, не могу пройти мимо:

– Что произошло? Расскажите, пожалуйста.

Она вздрагивает, быстро вытирает глаза:

– Ничего. Просто… внучка заболела. Температура высокая, а врача нет.

-– Разве в городе нет больницы?

– Больница-то есть. Врачей там нет. Все разъехались по платным клиникам.

Моя рука начинает непроизвольное движение. Лезет в карман, достаёт деньги – всё, что есть из наличных.

– Возьмите. На врача.

Она смотрит на купюры в моих руках, потом на моё лицо:

– Зачем? Вы же меня не знаете.

– А разве это важно?

Вопрос повисает в воздухе. Да, важно. Раньше было важно. Агент помогает только тем, кто может быть полезен для операции. Но сейчас…

– Люди должны помогать людям, – говорю, вспоминая слова Алмазова. – Больше некому.

Женщина берёт деньги дрожащими руками:

– Спасибо. Я верну, обязательно верну…

– Не надо возвращать. Просто… выздоравливайте.

Поднимаюсь в номер и чувствую странную лёгкость в груди. Будто какой-то груз сбросил. Помочь незнакомому человеку оказалось… приятно?

В зеркале вижу своё отражение: бледная кожа с жёсткой текстурой, чуть вытянутое лицо, широко расставленные глаза. Признаки гибридного ДНК слабо выражены, но знающий человек заметит.

Интересно, заметил ли Алмазов вчера, когда сказал про «особенные глаза»?

23:30

Сижу за столом, пишу в дневнике и думаю о прошедшем дне.

Что со мной происходит? Ещё неделю назад я был идеальным агентом: выполнял приказы, не задавал лишних вопросов, не испытывал «ненужных» эмоций.

А сегодня помог незнакомой женщине, засмеялся над шуткой, почувствовал жалость, интерес, что-то похожее на симпатию к местным жителям.

Читаю записанную вчера фразу: «Что со мной происходит?»

Теперь знаю ответ. Я становлюсь человеком. Не по биологии – по сути. Учусь чувствовать, выбирать, жить не по инструкции, а по совести.

И это одновременно пугает и восхищает.

Чип за ухом молчит. Центр спит или всё ещё переваривает мой отчёт. Завтра придётся продолжать игру – изображать лояльного агента, который просто тщательно изучает объект.

Но что, если это уже не игра? Что, если я действительно изучаю здесь что-то важное – не для Службы, а для себя?

Закрываю дневник и ложусь спать. Последняя мысль перед сном: завтра хочу снова увидеть Лялю. Не потому, что она может быть полезна для операции. А потому, что рядом с ней чувствую себя… человеком.

Засыпаю и снова вижу во сне пену. Только теперь она другая – не та серая масса из служебных инструкций, а белая шапка на пиве, которое пил вчера Алмазов.

Смешно. Всю жизнь изучал, как гасить пену сознания у людей. А теперь думаю о пивной пене и том, как люди смеялись на вокзале.

Интересно, какая из них настоящая?