Читать книгу Ворон и Жрица - - Страница 2

Вода в ручье сочилась молчаливо и вязко, словно сама печаль. Ее русло было выжжено в черном камне, отполированном до зеркального блеска. На берегу стояла девушка. Длинные пшеничные волосы, платье из живых, колючих лоз, от которых пахло медом и смолой. Лели.

Она не смотрела на воду. Взгляд был прикован к руке, где под кожей пульсировали странные узоры – словно карта незнакомой страны, выжженная на ее плоти. Каждый раз, когда она приходила сюда, узлы на запястье сжимались, и по жилам пробегало неприятное тепло, уступая место ледяной пустоте, оставлявшей горький осадок, похожий на прах от сожженных воспоминаний.

Воздух здесь всегда был обманом. Легкие обжигало ледяной изморозью, а на выдохе – расцветала дикая, ядовитая зелень. Жизнь и Смерть сплетались в вечном противоборстве, и ее тело было их полем боя.

Ее сюда точно выталкивало. Не сила, а безвольное ощущение, будто чаща сама раздвигается и выносит ее к этому черному ручью. Ритуал. Всегда один и тот же. Платье из лоз сжималось на ней чуть больнее, сочась смолой, которая затягивала невидимые глазу раны в самом воздухе.

В волосах звенели подвески из замерзших слез. Когда-то они были настоящими. Теперь – лишь дань, которую она платила за свое существование. За то, чтобы Лес, чьим биением сердца она была, терпел ее рядом. Каждая подвеска – это непрожитое чувство, которое она больше не могла позволить себе. Радость, что она не посмела испытывать. Гнев, что не выпустила наружу.

Лели чувствовала, как из нее вытягивают жизнь. Тупой гул в висках, корни, стискивающие лодыжки. Ее долг – отдавать. Ее боль – плата за то, чтобы мир вокруг не рухнул.

И вдруг – маленький взрыв прямо в сердце. Сбой. Резкая боль, от которой перехватило дыхание. Черная точка в груди расползлась колючим инеем по жилам. Он. Он был здесь. Нарушил покой. Пересек черту, которую они не переступали двести лет.

«Не смотри. Не дыши…» – бесполезный внутренний заговор, чья защитная сила иссякла в тот день, когда она перестала в нее верить. Пальцы уже сжимались в кулаки. Не от ярости. От желания дотронуться.

С ветки сосны на ее берегу спрыгнул Ворон. Иссиня-черные перья поглощали даже эхо. В его глазах, двух аметистовых очагах, плясали отражения всех душ, чью память он стер. И среди них – ее собственное

лицо, каким оно было до…до всего.

– Ты перешел рубеж, – с холодным пренебрежением протянула Жрица. Его имя сорвалось с губ, словно проклятие. – Ярин. Хочешь добавить еще один стеклянный взгляд в свою галерею теней? Неужели решился забыть, что сотворил?

Она – Тоска, последняя Жрица Яви, плачущая слезами Жизни, чтобы Шов между мирами не разошелся.

Он – Ворон, Помятун Нави, Хранитель того, что должно быть забыто, чтобы ничто не унесло с собой прошлого.

Они – не враги. Они – одна рана. И сегодня он впервые за двести лет переступил ее край.

Его ответ раздался у нее в душе.

– Моя память – единственное, что осталось нетронутым, Лели. От нас… Я храню каждую секунду.

Ворон наклонил голову и пристально взглянул на нее.

– Даже ту, где ты целовала меня, зная, что прячешь в ладонях смертоносные соки. Я помню все твои обманчивые речи. А твои воспетые слезы… Надеешься, что они когда-нибудь смоют твое предательство? Они все также лгут? Будучи ядом, притворяются живительной влагой?

– Мой яд? – Лели в ярости сжала кулаки.

С ее пальцев сорвались застывшие слезинки-бусины. Там, где они упали, земля вздулась и породила синие грибы, в бледных шляпках которых пульсировали крошечные картинки-воспоминания. Ее версия прошлого. Сцепленные в нежности руки и его смех, еще не искаженный ненавистью.

– Это ты отравил мое доверие! Ты – само Вероломство.

Ярин резко взмахнул крыльями, с оглушительным хлопком разорвав ткань времени и молчания, и взмыл в воздух. Тень его накрыла Лели и поглотила собой все звуки. Она погрузилась в темноту и ощутила тепло его рук на своих щеках. Обрывок их последнего воспоминания.

– Я спасал тебя! – вонзился в сознание его обвиняющий голос. —

И он исчез. Растворился в реальности. Воздух сомкнулся за ним с глухим треском, оставив после себя запах горькой полыни. Его отчаяния.

Ноги Лели подкосились. Земля мягко приняла ее, не позволив рухнуть, и опустила на колени. Слезы отчаяния, сдерживаемые два века, вопреки воле смотрящего хлынули из глаз. Они застывали на лету, превращаясь в хрустальные капли, внутри которых клубился туман ее несбывшихся надежд и его невысказанных слов. И в дымке на миг отразилась сизая трещина над Поляной – та, откуда когда-то пришёл Голод, не имеющий имени. Но капли падали на землю с тихим звоном, и щель мигом гасла, будто испугавшись света, что не был ложью.

Они ненавидели друг друга яростно и отчаянно. Эта палящая вражда была связующей нитью, державшей вместе их разваливающуюся вселенную. Каждое их слово, каждый взгляд, каждый шаг – все пропиталось гневом.

Но под ним скрывалась более глубокая боль: омерзение к самим себе.

Они презирали себя за слабость, за страх, за то, что когда-то осмелились любить сильнее, чем бояться. Их любовь была самым большим грехом… предательством и… искуплением.

Он – перо, что хранит память Нави беззвездной.

Он стирает с души и печаль и испуг.

Помнит все: и соленые лживые слезы,

И тепло ее нежных волнующих рук.

Они стали чужими. Не Смерть и не Жизнь.

И уставшие тени ложатся слезами.

И две ложных дороги навеки сплелись.

За любовь сквозь запрет боги их наказали.

А она дарит силу росою соленой.

Но себя исцелить неспособна она.

Сердце выжжено болью с обидой скрепленной.

И теперь служить Лесу навеки должна.

Они стали чужими. Не Смерть и не Жизнь.

И уставшие тени ложатся слезами.

И две ложных дороги навеки сплелись.

За любовь сквозь запрет боги их наказали.

И отныне в душе у них ненависть правит.

В этом – боль, в этом – плен, кара в Вещем Лесу.

Криком Вранова правду являет он Нави.

Жизнь она возвращает, роняя слезу.

Они стали чужими. Не Смерть и не Жизнь.

И уставшие тени ложатся слезами.

И две ложных дороги навеки сплелись.

За любовь сквозь запрет боги их наказали.

А в Глубине, там, где не было ни времени, ни формы, ничего… Где ложь являлась единственной истиной, а боль… пищей. Нечто медленно приоткрыло свой безглазый взор.

Боль этих душ, так же отчаянно любивших друг друга, как и ненавидящих, была для него самым лакомым угощением.