Читать книгу Ворон и Жрица - - Страница 7

Приказ Мораны был вбит в его сознание, как гвоздь из черного льда, и звенел с каждым ударом пустоты, что он теперь называл своим сердцем.

«Иди туда, где кончается порядок. Ищи корень Обряда в беспределе, который ему предшествовал».

Это было не поручение, а изгнание из холодного, но знакомого ада архивов – в преисподнюю дикую, первозданную и… дышащую.

Ворон пролетел Врата Молчания – арку из сросшихся ребер Немодрев, вековых старейшин, забытых еще до появления богов. И Чертоги Забвенных Летописей остались позади. То, что открылось перед ним, не имело ни пола, ни потолка, ни стен.

Степь Ветров Забвения раскинулась под небом цвета обсидиана, где вместо звезд зияли старые, незаживающие раны реальности. Здесь дули Забыватели – ветра, невидимые, вечно голодные духи, чье прикосновение стирало сам смысл вещей. Они не оставляли пустоты – лишь чудовищную полноту непонимания.

Помятун видел, как один из таких вихрей коснулся плывущего вдалеке призрака-скитальца. Тот не закричал. Он просто остановился, и его форма, прежде схожая с человеком, стала просто… скоплением чего-то неизвестного. Не камней и не плоти – просто «нечто». И скиталец застыл, навеки запертый в пытке осознания, что он есть, но никак не разберется, кто он и зачем здесь.

Дальше лететь было нельзя. Он снова обернулся собой и прижал руку в перчатке к груди, чувствуя, как щупальца ветра скребутся о его подлинность, пытаясь отковырять имя от должности.

Его путь лежал через Реку Студеных Воспоминаний. Она почти стояла, глубокая и неподвижная, и воды ее были жидким льдом, образованным из обрывков чужих чувств. От одного берега к другому тянулся мост из спин сгорбленных, окаменевших духов – тех, кто пытался пересечь ее вброд и застыл навеки. Стоя на этом мосту, Ярин слышал отголоски накала состояний: внезапный озноб стыда, обжигающий жар краткой радости, леденящую прохладу равнодушия.

Он смотрел вниз и видел фрагменты лиц: искаженные ужасом глаза, кричащий рот, улыбку, которая никогда не достигала глаз. Это были не души, а их шрамы, сброшенные в реку как мусор. Один такой рубец – вспышка панической любви – метнулся к поверхности, и Помятун, застигнутый врасплох, на миг почувствовал ее. Она обожгла его пустоту, как раскаленный уголь, и он едва не сорвался вниз. Перчатка вцепилась в ледяной парапет моста, и иней пополз по вороньим перьям.

За рекой начинался Лес Кривых Зеркал или Окаменевшей Памяти. Деревья здесь представляли собой переплетения из черной стеклянной крови земли, и каждое было зеркалом. Но отражения в них лгали. Они показывали не то, что есть, а то, что могло бы быть, или то, о чем душа томилась больше всего.

Мимо него, пошатываясь, прошел Безлик – дух, добровольно стерший свое «я». В зеркале вместо его пустоты танцевала яркая, смеющаяся тень, и Безлик бился о холодный камень головой, пытаясь уничтожить это напоминание о том, от чего он отказался. Из-за стволов выползали Зыбуны – существа из тени и тревоги. Они не нападали. Они шептали о ложных тропинках, о том, что он уже заблудился, что Морана забыла о нем, что Лели…

Он заставлял себя не слушать, но их слова вползали в сознание, затуманивая направление. Воздух здесь казался густым и сладким, как дурман, отдающий смрадом увядающих лилий, а время текло рывками, то ускоряясь, то замирая.

И повсюду, как мошкара, вились Тосковики. Бестелесные, похожие на клубы грязного тумана с двумя угольками-глазницами. Они чуяли малейшую искру чувства. Его свежая рана – напоминание о крепкой связи с Лели, – притягивала их, как магнит. Они пищали тонкими голосами, нашептывая обрывки его самых горьких мыслей: «Она забыла… Она спокойна… Ты один в этой пустоте…» Они питались не болью, а надеждой на избавление от нее, медленно высасывая из него даже то отчаяние, которое еще давало хоть какое-то ощущение жизни.

Целью его был Ручей Вечного Покоя. Он знал о нем по слухам. Не вода, а идея небытия, принявшая форму потока. В нем не отражалось небо. Поверхность была матовой, серой и недвижимой. Те, кто пил из него, переставали быть частью какой-либо истории. Их существование стиралось из нарратива мироздания. Говорили, что именно в его истоке, где стихали даже отголоски чувств, можно найти следы того, что было до порядка – оттиски древних, непостижимых ритуалов вроде Костяного Яблока.

Шагая по краю этой бездны живого забвения, Ярин чувствовал, как его внутренний лед покрывается трещинами. Упорядоченный ужас службы был защитой. Дикий, дышащий кошмар лез под кожу, в дыры его души, и шептал, что беспредел – это не наказание, а верное, изначальное состояние. И что он, Помятун, со своей перчаткой и свитками, – всего лишь временное, хрупкое отклонение от нормальности.

Он еще не нашел Обряд. Но безжалостная Навь уже начала работу по разложению последнего, что держало его в форме строгого архивариуса. Она показывала ему его будущее: не вечную службу, а растворение в этом шепоте ветров, в этих кривых зеркалах, в этой тоске, что пожирает саму себя. И самое ужасное было в том, что в этой пустоте он начал находить странное, извращенное утешение.

Лес Кривых Зеркал не просто искажал реальность – он ее переваривал и выплевывал. Стены из черного обсидиана отражали не то, что было, а то, что жаждала, боялась или отрицала душа. Для Ярина это стало самой изощренной пыткой.

Зеркала, мимо которых он шел, показывали невозможное. То он, седовласый и сгорбленный, но со спокойным лицом, держал за руку Лели, и они смотрели на закат, которого никогда не было в Нави. То он, юноша с еще теплой кожей, целовал ее на поляне, усеянной цветами, что давно истлели в небытие. Это были не воспоминания, а насмешки вечности, вселенные, где ее предательство не случилось, где его выбор был иным. Каждое такое видение впивалось в него острее кинжала Тосковика, потому что было красивее правды и горше забвения.

Его отражение мелькало, искаженное и неверное – то старик, то юноша, то вовсе тень с пустыми глазницами. Но всегда – рядом с ней. Зеркала, казалось, знали единственную рану, которая еще могла кровоточить в этой ледяной пустоте, и безжалостно сыпали на нее соль.

Помятун продвигался, стиснув зубы до боли, и она подтверждала: он еще здесь, еще Ярин, а не просто молчаливый Страж Памяти. Но видение, возникшее на следующей гладкой отражающей поверхности, сломало его окончательно.

Они были старше. Не старыми – просто прожившими вместе долгую жизнь. Сидели у камина в простой деревянной хижине, которой никогда не существовало. На ее коленях лежало вязание, а его ладонь покоилась поверх ее руки. Молчание между ними было теплым, наполненным, как спелый плод. Не огонь страсти, а тихий жар домашнего очага, уюта, доверия. То, о чем они когда-то шептались в самые сокровенные ночи, смеясь над собственной наивностью.

«Представь, мы будем просто двумя стариками у огня…»

Это «просто» ударило его с такой силой, что воздух вырвался из легких. Не насмешка, а… убийство того будущего, которое они приговорили сами. А зеркало теперь воскрешало его лишь для того, чтобы показать, каким полным, каким настоящим оно могло бы быть.

Ярость, дикая, слепая, поднялась в нем, сметая ледяной цинизм. Он не сдержал крика – низкого, звериного, сотканного из веков молчания. Его рука в перчатке, это орудие умерщвления памяти, взметнулась и со всей силой обрушилась на глянцевую поверхность.

Но стекло не разбилось. Оно вобрало удар. Под его кулаком слеза Горюнов не треснула, а словно сжалось, потемнело, стало плотнее. Черный цвет поглотил все блики, любые отражения, превратившись в абсолютную пустоту. Зеркало вдруг стало окном в то, что было до него, до Лели, до Чертогов, до самого понятия порядка.

И сквозь него в Ярина ворвался Рев. Вибрация распада, материя боли, сгустившаяся до состояния первозданного гула. Он заполнил череп Помятуна, выжег сознание, стер все, кроме одного пронзающего знания, которое вписывалось в него, как то клеймо в живую плоть.

Проявилась ожившая легенда. Горюны. Народ-плач. Племя, чьи дети рождались не с криком, а со стоном, а старики умирали, выплакав глаза в каменные лунки. Их мир не умирал в огне или льде – он истощался изнутри, выдыхал последнюю надежду в виде серого пепла. И в месте, которое позже назовут Разрывом Ревушей, плоть мира разверзлась, как усталая пасть, чтобы изрыгнуть самую суть горя. Черную, бездонную, ядовитую пустоту.

Их вождь, чье имя стало первым табу Нави, понял, что Велес и Богиня Морана глухи к слезам. И тогда он воззвал не к ним, а к самой природе боли, к ее могущественной силе: «Если слезы наши не нужны небесам, пусть земля примет их как дань! Пусть каждый наш стон станет зернышком, а каждая слеза – семенем! Мы не будем строить города. Мы заплачем ту твердь, которой нам не хватило, чтобы устоять!»

И когда первые слезы, горячие от ярости и холодные от безнадежности, упали на окровавленный край Разрыва… они не испарились. От соприкосновения с сущностной пустотой Нави и солнечной наполненностью Яви они вскипели и мгновенно застыли. Родившись и из огня земли, и из холода отчаяния. Так появился Плакун-камень в мире Смерти. Слезный обсидиан. Стеклянное прощание целого народа. Черный, как грех перед самым рассветом, острый, как последний отказ, и навеки холодный, как сердце того, кто больше не может плакать.

Видение рассеялось. Ярин стоял, опираясь лбом о ледяную гладь черного окна. Его дыхание свистело в абсолютной тишине, наступившей после Рева. В ушах звенело. И тогда пришла осторожная мысль. Откровение. Приговор.

«Горюны. Их боль была общей. Агонией цельного мира, расколотого сейчас пополам. Наша с Лели… связь являлась взрывной. Столкновением двух вселенных в одной точке. Разрыв Ревушей изрыгал скорбь мира… а наша поляна? Та, где пахло дымом и предательством? Что источала она, когда мы рвали друг у друга из груди еще бьющиеся сердца? Обсидиан… Плакун-камень… Он ведь рождается не просто от слез, а их смеси с силой разлома. От соприкосновения живой боли с мертвой пустотой. Ее слезы – чистая сила Яви. Мои же – вымороженная сила Нави. А наша общая боль… наша разлука… это и есть разлом. О, Тьма! Значит, мы уже все создали. Сами того не зная. В тот день. Мы не просто расстались. Мы выплакали, оставили после себя не память – месторождение Плакун-камня. Нашего, личного, выстраданного. И Обряд Костяного Яблока… Кость и Плоть, сплетенные в проклятый плод… Чтобы рассечь такое яблоко, нужен нож. Нож из материала, который равен плоду по силе и происхождению. Нож из… нашего Плакун-камня. Из обсидиана, рожденного не от скорби мира, а от нашей скорби».

Лед в его душе превратился из равнодушной глыбы – в острое, ясное, смертоносное лезвие. Ярость утихла, ее место заняла холодная, неумолимая ясность. Теперь он видел не только свою боль, но и бесчувственный час Судного Дня.

«Морана ищет не просто забытый ритуал, а то самое месторождение. Чтобы выковать из нашего горя лезвие, способное рассечь не только Костяное Яблоко, но и сам шов между мирами. Чтобы одним ударом получить власть над тем, что останется. Лели… Глупая, ослепленная, святая… Ты должна перестать лить слезы прямо в эту рану. Каждая твоя слеза – это семя для нового кристалла. Каждая моя тоска – удобрение для него. Я должен тебя остановить. Должен найти нашу рану раньше нее».

Он оттолкнулся от черного зеркала. В глазах, всегда пустых, горел теперь огонь холодного сияния далекой, одинокой звезды. Он даже не обратил внимания на навязчивый запах гниющих лилий, что всегда сопровождал… ложь. Он повернулся спиной к призракам счастливого прошлого и шагнул вглубь Леса Окаменевшей Памяти. Теперь у него была цель: найти место, где когда-то разбились два мира, и собрать осколки, чтобы никто больше не смог сложить из них оружие.

Ледяная ясность взорвалась в его душе. Древний, до-божественный инстинкт, старше самого Велеса и Мораны, вырвался из глубин, где спала его человечность. Мысль, единая и всепоглощающая, выжгла все остальное и укоренилась в подсознании: «Увидеть. Узнать. Убедиться, что она жива. Остановить ее слезы, пока они не убили все вокруг».

Он стоял на краю бездны в Лесу Кривых Зеркал. Его форма, скованная веками дисциплины, пошла трещинами. Из швов на перчатке Помятуна, из-под ребер, из самой вымороженной пустоты в груди вырвалось черное сияние. Не тьма Нави, а тьма тоски, обретшая форму. С хрустом ломающегося льда и шуршанием тысяч свитков его тело свернулось, сжалось, а затем выплеснулось наружу… в новом обличии.

Из клубка страдания, перьев черной Памяти и теней родился Ворон. Ворон, являющий правду Владычице Смерти. Обычно… Но сейчас появился не вещий глас Мораны, не мудрый Хранитель Памяти бренных душ, обреченных расстаться с ней, как только его перо касалось их. Этот Ворон был воплощением тревоги. Обращенный в свою вторую ипостась там, где это являлось кощунством.

Его перья казались нечесаными, взъерошенными, будто Помятуна только что вырвали из гнезда ураганом. Вместо глаз в черных впадинах горели две крошечные точки с фиолетовым отблеском. Он уже не мыслил. Он чувствовал – слепым, животным чутьем, тянущим его сквозь слои реальности, как иглу тянет к магниту. В мир Яви. К ней…

С хриплым, похожим на стон карканьем, Ворон взметнулся. Он покинул Лес Окаменевшей Памяти, поляну слез Горюнов, и почти ворвался в Межвременье – нестабильную зону между мирами, где плавали обрывки несбывшихся времен и забытые фрагменты событий. Воздух здесь был густой слизью воспоминаний, которые никто не хранил.

Ворон бился о невидимые стены, рвал клювом плавающие мимо видения – детскую улыбку, каплю дождя на стекле, – не замечая их. Его цель была впереди: туманное пятно, пульсирующее зеленым и золотым – Зеркало Искаженных Следов, самый неустойчивый, самый опасный проход в Явь.

Ярин уже видел в его дрожащей поверхности смутные очертания деревьев, чувствовал удушливый запах жизни, который теперь казался ему ядом и нектаром одновременно.

И тут пространство перед ним схлопнулось. Прохода не стало. Вместо Зеркала материализовалась… Морана. Но такой он ее не видел никогда. Платье из звездной пустоты билось вокруг нее, как паруса в самом сердце урагана, вырывая клочья тьмы и швыряя их в стороны, где они превращались в кричащие лики. Звезды, вплетенные в волосы, горели яростным, алым пламенем, как раскаленные угли. Ее безупречное лицо исказила гримаса чистой, неконтролируемой ярости. Это был не гнев хозяина к непослушному рабу. Это… ярость стихии, которой бросили вызов.

«Куда?!»

Ее голос разбился. Ледяные стены Межвременья покрылись паутиной трещин, а плавающие воспоминания испарились с визгом. Звук ударил Ворона, отшвырнув его назад, заставив бесформенную сущность сжаться в комок страха.

«Я дала тебе вечность! Вечность на поиск Иглы, что пронзает насквозь оба сердца миров! А ты что делаешь?!»

Она парила теперь прямо перед ним. Каждый вздох ее порождал вихрь из осколков замороженного времени.

«Летишь на сломанное крыло к своей заразе! К той, что высасывает смысл из Яви и засыпает наши бездны ядовитым пеплом! Ты ищешь не лекарство, Помятун! Ты летишь к самой причине проклятья!»

Ворон, или то, что от него осталось, бессильно захлопал крыльями, пытаясь удержаться в эпицентре ее гнева. И в этот миг, сквозь ярость, Морана или само пространство, пронзенное ее волей, увидела истину. Ее звезды в очах сузились.

«Ах, вот оно… – голос внезапно стал тише, почти шипящим. – Слепой щенок… Ты даже не понимаешь, что ищешь. Ты думаешь, Обряд Костяного Яблока – это просто заклинание в пыльном свитке?»

Она сделала движение рукой, и между ними возник образ. Две сплетенные сущности: одна – сияющая, зеленая, пульсирующая жизнью. Другая – черная, четкая, твердая, как кристалл. Они не просто были рядом, а срослись. Жизнь обвила Смерть, Смерть пронзила Жизнь, создав уродливый, совершенный плод.

«Это споры небытия, – прошипела Морана. – Зародыш смерти к живому. В тот миг, когда ты, глупец, решил принять ее проклятие на себя, а она – оплакать тебя вечными слезами, вы не просто расстались. Вы сшили ваши сущности. Ты стал костью в ее плоти. Она – соком в твоем окаменевшем нутре. Вы и есть то самое Костяное Яблоко. Вы – сам ритуал. Живое противоречие».

Она приблизилась, и холод опалил сущность Ворона.

«И Обряд… – ее губы растянулись в ужасной пародии на улыбку. – Это не заклинание созидания. Это – предписание по рассечению. Тот, кто владеет им, может взять нож…»

В ее руке материализовался кристаллический клинок из истинного льда.

«И аккуратно разделить плоть и кость. Навсегда. Или…»

Лезвие дрогнуло в руках Владычицы Нави.

«Или использовать кость, чтобы убить плоть. Чтобы твердая, неумолимая Смерть внутри плода разорвала его изнутри, отравив собой весь сад. Моя Смерть – ее Жизнь. Ее Смерть – моя победа. Понимаешь теперь, ничтожество? Я ищу не артефакт. Я ищу острие для вас двоих. Чтобы оно никогда не разрушило ни один из миров. А ты… ты летишь прямо на горячую сталь».

Пространство вокруг Ворона сжалось и стало вязким. Его форма начала расползаться, обратно втягиваясь в знакомые, проклятые контуры Ярина. Морана нависла над ним.

«Выбор… Ты уже сделал свой выбор, Помятун. Сейчас же реши снова. Ты возвращаешься вглубь архивов, в те ямы, куда не смотрел даже Скорописец. Ищешь. Находишь. Приносишь мне Обряд. Или…»

Ее голос стал сладким и ядовитым.

«Или я начну пробовать твою решимость на свой… вкус. Буду резать плод тупым ножом. Через нее. Каждую ее слезу, каждую боль, каждую попытку исцелить мир, который ты отравляешь просто своим существованием, ты будешь чувствовать прямо здесь».

Она ткнула ледяным пальцем в его грудь.

«Я сделаю тебя свидетелем того, как из-за непослушания твоя дорогая плоть кричит. Я никому не позволю убить то, что создавала вечность. Выбор прост: найди это лезвие, Обряд, и отдай его мне. Или я начну резать живьем. Решай. Сейчас».

Ярин, уже почти полностью вернувшийся в свою форму, стоял на коленях в липкой пустоте Межвременья. Ледяная ясность вернулась, но теперь она была приправлена вкусом абсолютной безысходности. Он поднял голову и встретился взглядом с пылающими звездами Мораны.

Он больше не верил Богине. Он должен был найти Обряд. Не чтобы спасти себя или Лели, а чтобы выиграть время. Чтобы найти их Плакун-камень раньше нее и выковать собственный Клинок. Меч, чтобы перерубить эту связь самому, на своих условиях, до того, как это сделает она.

– Я… вернусь в Чертоги Забвенных Летописей, – с силой выдавил он. – Я найду его.

Морана смотрела на него. Ее звездные глаза сузились в щелочки, полные холодного света. Губы, идеальные и беспощадные, дрогнули в слабом, беззвучном смехе.

– О, мой усердный Помятун, – голос стал шелковистым, ядовитым, словно струился не по воздуху, а по грани его сознания. – Ты все еще цепляешься за эту ветхую соломинку? За то, что она – Жрица? Дитя Лесного Бога?

Она сделала шаг, и пространство вокруг сжалось, заставив его кости заскрипеть.

– Велес – Пастух Сокровенных Троп. Его сила – в росте, в соке, в тихом шелесте Жизни. Он охраняет… развитие. А я… – она широко раскинула руки, и ее платье из тьмы поглотило последние блики Межвременья. – Я – завершение. Конец всех начинаний. Холод, в котором замирает сок. Тишина, в которой глохнет шелест.

Она наклонилась к нему, и от ее близости замерзли слезы, выступившие у него на ресницах от боли.

– Думаешь, он правда ринется на войну, если его Жрица… пострадает? – она растянула последнее слово, смакуя его. – От чего? От собственной боли? От последствий своей же связи с моим слугой? Нет, глупый мальчик. Он просто будет смотреть. Как наблюдает лес, когда одна ветвь, подточенная болезнью, ломается под тяжестью снега. Он увидит в ее страданиях… естественный исход. Очищение своего сада от слабого ростка, отравившего себя связью с чуждой стихией.

Ее голос упал до чудовищного шепота.

– Он может даже… поблагодарить меня. Ибо я сделаю то, на что у него не хватит жестокости – вырежу гниющую ветвь. А может, просто надену перчатки, сшитые из шкуры его последнего волка, чтобы не запачкать руки. Ты же знаешь нашего Пастуха. Он предпочитает не вмешиваться. Пока не затронут корни.

Она выпрямилась, и во взгляде промелькнуло самое страшное – скука всесильного существа, которому надоело объяснять очевидное.

– Так что не трать мое время на детские угрозы в своих мыслях. Выбор остается прежним. Найди Обряд. Или я исполню свое обещание. И ее Лесной Бог в лучшем случае… проводит взглядом бесполезную Жрицу, как хоронят свою ошибку.

Ярин смотрел в ее горящие очи, и последняя надежда на защиту Велеса умерла в нем, задохнувшись в ледяной пустоте ее вердикта. Она была права. Он не станет воевать. Он позволит. Потому что их связь и была той самой болезнью, от которой Явь непременно согласится избавиться.

Он кивнул, больше не в силах вымолвить слово. Морана взглянула на него еще мгновение, а затем ее форма начала таять, унося с собой бурю и этот тягостный, ядовитый холод. Но последнее, что он услышал, был ее шепот, вползший прямо в разум, как червь в яблоко:

«Смотри же. Потому что я уже начала слушать… как плачет твой сад. И знаешь, Помятун? Ее плач… звучит как самая сладкая из моих песен».

Он поднял голову. Не с покорностью, с которой кивал мгновение назад. Медленно Ярин поднялся с колен. В его глазах вспыхнула полночь.

– Ты права, Владычица, – едва слышным, но не сломленным шепотом произнес он. – Велес – Пастух. Он наблюдает. И его терпению нет предела. Пока не трогают корни. Как ты сама сказала.

Ярин сделал шаг вперед. Пространство, сжатое волей Мораны, дрогнуло – не от ее власти, а от чего-то иного, что поднялось в нем.

– Но ты ошибаешься в одном, – продолжал он, точно зная, что Богиня Нави не испарилась. Она хотела насладиться своей властью над ним. – Ты думаешь о корнях Леса. О Древе. О великих начинаниях. Но… ты забываешь, чьим Пастухом он является.

Он прикоснулся пальцем к груди, туда, где когда-то жила связь, а теперь зияла выжженная пустота.

– Его стадо – не деревья. Его стадо – Жизнь. Дикая, необузданная, непредсказуемая. Та, что заставляет семя пробивать валуны. Та, что заставляет волчицу рвать глотку тому, кто тронул ее детеныша. Та, что заставляет… Жрицу плакать.

Морана снова материализовалась. Ее глаза горели яростью. Он встретился взглядом с ее пылающими звездами. Но Ярин не бросал ей вызов. Он предсказывал.

– Ты начнешь резать ее, Морана? Хорошо. Ты будешь чувствовать каждую ее слезу. А он… он ощутит каждую твою победную улыбку. Ты прикоснешься к его Жрице – и твое прикосновение станет семенем. Семенем его Гнева. Не войны, Владычица. Ты слишком важна для войны.

Он сделал еще шаг, и теперь между ними оставалось лишь лезвие холодного воздуха.

– Ты знаешь, что посеет Велес в ответ? Забвение? Не-ет. Забвение – твой удел. Он посеет заразу… памяти. Каждый камень твоих Чертогов начнет прорастать мхом, который помнит запах ее кожи. Ветер в твоих Степях Смерти запоет колыбельную, которую она напевала у костра. Даже я, твой Помятун… – его голос сорвался на хрип. – Я начну забывать архивы. Но буду помнить тепло ее руки. Ты превратишь Навь в склеп для одной-единственной, вечно живой боли. Его боли. Ее боли. И это не будет битвой. Это станет… болезнью. Ты, убивающая концы, заразишься бесконечным началом. И будешь гнить заживо, чувствуя, как под твоей кожей прорастает та жизнь, которую ты возненавидела.