Читать книгу Ночной посетитель - - Страница 1

Эту быль или небыль любил рассказывать мой дед по отцовской линии – Андрей Фомич Рукавишников. Жили они тогда, в конце тридцатых годов XX века, в деревушке Морозкино Устье, Архангельской области. Обычная маленькая деревенька приютившаяся на опушке леса. Избы, почерневшие от времени и дождей, теснились вдоль единственной улицы, утопавшей зимой в снегу, а осенью – в непролазной грязи.

Дед мой, Андрейка, был парнишкой крепким, с уже проступающей мужской статью, хотя в ту пору ему едва стукнуло пятнадцать. Жили Рукавишниковы небогато: отец, мать, Андрейка, да младший братишка Лёнька. И была у них кормилица и главная тягловая сила – гнедая кобылка Ириска, с белой звёздочкой во лбу и умными, добрыми глазами.

Беда, как водится, пришла внезапно. В один из тех погожих дней, когда северное солнце, пробиваясь сквозь облака, золотило крыши и заставляло пыль кружиться в воздухе. Ириска мирно щипала траву у покосившегося плетня, а Андрейка сидел на выщербленных ступенях крыльца и вырезал из дерева игрушку для брата – миниатюрную мельницу с движущимися крыльями. Стружка, пахнущая смолой, завитками ложилась на землю.

–Андрей! – донёсся из сеней голос матери. – Иди-ка сюда, подсоби!

Андрейка, нехотя оторвался от почти готовой игрушки, положил нож и мельницу на ступеньку и шагнул в прохладную полутьму избы. Помощь оказалась пустяковой – переставить тяжёлый квасник. И минуты не прошло. Вернувшись на крыльцо, Андрейка первым делом потянулся к игрушке, но рука замерла в воздухе. Двор был пуст. Там, где только что мирно пощипывала траву Ириска – лишь примятый мятлик да нечёткие следы копыт, ведущие к калитке.

Сердце гулко стукнуло о ребра. Тревога, холодная и липкая, охватила Андрейку. Он вылетел за ворота, озирая немую улицу. Ни души. Ни звука, кроме назойливого жужжания мух у коновязи.

– Ирискааа! – закричал Андрейка ломающимся баском. Его крик прозвучал неестественно громко в дремотной вечерней тишине.

Ответом ему был раскатившийся по улице лай деревенских собак. Так начался безумный поиск. Андрейка обежал всю деревню, заглядывая в каждый сарай, под каждый навес, окликая соседей. Мужики качали головами, бабы крестились, а малые ребятишки с любопытством бежали за ним. Вскоре к поискам подключились несколько парней постарше. Они прочесали окрестные луга, обежали опушку леса, заглянули в овраги.

Когда уже совсем стемнело, а ноги гудели от усталости, Андрейка побрёл домой. В избе горела тусклая керосиновая лампа, отбрасывая тревожные тени. Встретив взгляд матери – немой, но полный укора, – он лишь бессильно махнул рукой.

– Не нашёл. Нигде нету… – прошептал он хрипло.

Лицо матери потемнело. Отец Андрейки уехал в город за солью и гвоздями и должен был вернуться через три дня. Андрейка знал: если Ириска не найдется к отцовскому приезду, розги или кожаный ремень будут самым малым наказанием. Ведь хозяйство без лошади – калека.

На следующее утро поиски возобновились с удвоенной силой, но к полудню надежда стала таять, как апрельский снег. Отряд усталых взмыленных мальчишек сидел на берегу извилистой речушки, жадно глотая краюхи ржаного хлеба. И тут Сенька, сын дядьки Пантелея, известного в деревне знатока старинных обычаев, негромко сказал:

– Андрюха, а может… леший? – он немного помялся, видя недоверчивые взгляды приятелей и затараторил. – Отец сказывал… в Заозерье у мужика корова пропала. Он её искал-искал, ну нигде нету. Совсем отчаялся и пошёл он тогда в лес, снял там всю свою одёжку, вывернул наизнанку, надел обратно… и пошел, куда глаза глядят. Говорит, встретил, мол, самого хозяина леса. Попросил вернуть скотину. Тот вернул. Может брехня, конечно, не знаю. Но батя так сказывал.

Андрейка насмешливо фыркнул:

– Ты что, Сенька, умом повредился, какой ещё леший? Мы же комсомольцы! – голос звучал как будто бы бодро, но где-то глубоко внутри, в тех уголках души, куда не проникал свет советских лозунгов, шевельнулся холодный червячок суеверия.

Время текло неумолимо. До возвращения отца – меньше суток. Отчаяние, острое и горькое, как полынь, подступило к горлу.

– Ладно! – хрипло сказал Андрейка. – Хуже-то не будет. Попробую.

Руки почему-то дрожали, когда он стаскивал грубую домотканую рубаху, выворачивал её швами наружу, с трудом натягивая обратно на липкую от пота спину. То же он проделал с поношенными штанами. Даже лапти снял и поменял местами – левый на правую ногу, правый – на левую. Чувствовал себя глупо, но страх перед отцом был сильнее. Тяжело вздохнув Андрейка прошептал:

– Лесной хозяин, покажись мне не серым волком, не чёрным вороном, не елью, но человеком.

Лес встретил его настороженным лёгким гулом. Воздух, густой от запаха хвои и прелой листвы, казалось, давил на грудь. Свет пробивался сквозь кроны косыми лучами, рисуя на земле причудливые узоры. Андрейка шёл, спотыкаясь о корни. Каждый шорох – зверь ли, птица ли – заставлял вздрагивать. Прошел час, другой, третий. Ноги гудели, в голове стучало: «Дурак! Идиот! Поверил в бабкины сказки!» Он прислонился к шершавому стволу огромной сосны и закрыл глаза, про себя ругая Сеньку последними словами. Пора было возвращаться.

Сделав шаг, он замер. За спиной, совсем близко, раздался мягкий, влажный шорох – будто кто-то тяжело ступал по мху. Сердце ёкнуло: «Ириска!» Андрейка обернулся.

Среди деревьев неторопливо шагал человек, лениво поддевая носком сапога еловую шишку. Он был высок, невероятно широк в плечах и одет в нечто тёмное, лохматое, сливавшееся с тенями. Андрейка сощурился, пытаясь разглядеть лицо человека – но черты будто дрожали, расплывались, как в дымке марева в жаркую погоду. Незнакомец был словно смазан, не в фокусе, хотя каждую веточку, каждую травинку вокруг Андрейка видел с пугающей чёткостью. Андрейка протёр глаза, подумав, что это всё от усталости. Ничего не изменилось – зрительная аберрация не исчезла, силуэт человека оставался нечётким.

Тем временем незнакомец поравнялся с ним и резкий, густой букет запахов ударил Андрейке в нос: горячая смола, перегной, горькие травы и что-то ещё, дикое, звериное. И вдруг свет стал меркнуть. Не то чтобы стемнело, нет, скорее сгустились тени, поглощая солнечные лучи. Все звуки смолкли, всё движение замерло. Даже комары перестали звенеть. Целый лес затаил дыхание и в одно мгновение стал безмолвным как могила. И в этой мертвой, гнетущей тишине раздался хохот. Низкий, раскатистый, переходящий в удушливое клокотание и леденящее уханье, будто смеялось всё безумие мира сразу. Хохот словно вибрировал в самом воздухе, в ушах, под кожей, в костях, в зубах.

Голова стала тяжёлой, перед глазами поплыли красные пятна. Андрейка подумал, что сейчас потеряет сознание, но вдруг всё прошло, рассудок вернулся. Незнакомец прошёл мимо и теперь удалялся вглубь леса.

Андрейка слыл лихим, безрассудным парнем, но в тот момент ему стало действительно страшно, возможно впервые в жизни. Огромным усилием воли он подавил в себе желание бежать. Бежать без оглядки. «Не побегу!» – прошипел он сквозь стиснутые зубы. Он ведь не трус, пришёл сюда по делу и так просто не уйдёт. Сейчас или никогда. Вспомнились шепотки стариков: «Лешак раз покажется, другого – не жди. Смелости требует…» Кровь стучала в висках. Он собрал всю волю в кулак и крикнул, и голос его, хриплый от страха, всё же громко прозвучал в звенящей тишине:

– Эй, ты не видал тут лошадь? Гнедую, со звездой!

Незнакомец остановился. Медленно, со скрипом, словно шея его была из дерева, он повернул голову. Андрейка судорожно вздохнул – глаза лесной нечисти были пустыми и белыми. Два мутно-белых, абсолютно пустых пятна, ни зрачков, ни век – лишь мертвенная белизна в глазницах.

– Видал… – голос как скрип несмазанных колес, как чахоточный хрип, низкий, рваный, без интонации. – Направо ступай, там твоя лошадь. У большой сосны, на межине.

Сказав это, незнакомец зашагал прочь, насвистывая какую-то бесхитростную нескладную мелодию. Андрейка стоял, боясь шевельнуться, пока свист и шелест не растворились среди деревьев. В этот момент лес сбросил с себя мрачную тишину, наполнившись привычными звуками: защебетали птицы, зашумела листва, зажужжали насекомые. Солнце снова пробилось сквозь кроны.

Сердце всё ещё колотилось, как пойманная птица. Не веря в удачу, но и не смея ослушаться, Андрейка побрел направо, продираясь сквозь бурелом. Через сотню шагов он вышел на небольшую межину. Под исполинской сосной он увидел лошадь. Увидел и ужаснулся.

Ириска была тенью себя прежней. Она выглядела так, словно не ела много-много дней, скелет обтянутый кожей. Ребра выпирали, как обручи на бочке, кожа туго натянулась, обнажая каждый позвонок, каждый сустав. Трава на лужайке была выгрызена вся, до земли. Андрейка медленно подошёл.

– Ириска… – прошептал он срывающимся голосом.

Лошадь повернула к нему голову. Глаза, ещё вчера живые и умные, сейчас глубоко запали полные немого страдания. Андрейка осторожно подошёл к лошади, коснулся её, сначала кончиками пальцев, затем, уже увереннее ласково погладил по морде. На длинной реснице Ириски сидела муха. Андрейка дунул, и муха улетела. Ириска слабо ткнулась ему в плечо, издав тихий стон. Андрейка достал из-под рубахи уздечку, накинул на исхудавшую голову и тихонько потянул. Кобылка шатаясь смиренно поплелась за хозяином.

Дорога домой показалась вечностью. Ириска спотыкалась почти на каждом шагу, дыхание её было хриплым и прерывистым. Деревню новость облетела мгновенно. Бабы крестились, старики качали головами: «Леший водил… не иначе». Андрейка не стал вдаваться в подробности – сказал только, что нашёл кобылу в лесу.

Отец вернулся как раз на следующий день. Увидев едва живую Ириску, он побледнел, сжал кулаки… но лишь тяжело вздохнул. Гнев сменился тревогой.

– Выхаживай, сынок. Выходи, коли сможешь.

И Андрейка выхаживал. Он практически поселился в хлеву. День и ночь рядом с больной: поил тёплой болтушкой, малыми порциями давал самое мягкое сено, расчёсывал гриву, растирал, разговаривал с ней тихо, ласково, как с ребёнком. Ириска медленно, очень медленно, но возвращалась к жизни. То ли безмерная забота Андрейки сотворила чудо, то ли лесной хозяин не захотел забирать животину, но Ириска выжила. И не просто выжила, а окрепла, набралась сил, и ещё долгих шестнадцать лет верно служила Рукавишниковым.

А Андрейка, каждый раз, когда ему случалось проходить мимо той самой старой сосны на межине, невольно прибавлял шаг и украдкой крестился, вспоминая белые, пустые глаза и тот леденящий смех в застывшем лесу…