Читать книгу Ночной посетитель - - Страница 4

Деревня Коровкино. Для меня, городского пацана, каждое лето превращалось здесь в бесконечное приключение. Бабушка научила меня читать лес как книгу – по шраму на берёзе, по узору мха на валуне, по крику птицы. Но главное, что я вынес из тех лет – это благоговейный трепет перед… кошкой. Да, да перед обычными Муськами, Мурзиками, Барсиками, Лапсиками. Увидев на помойке замурзанного котейку, я просто не могу пройти мимо – обязательно зайду в ближайшую «Пятёрочку» и куплю кошачьего корма. А всё потому, что в деревне Коровкино кошка однажды спасла мне жизнь.

Коровкино стоит на опушке древнего леса, по рассказам местных ещё никогда не тронутого ни огнём, ни топором. Грунтовая дорога упирается в деревню тупиком, дальше – только бескрайнее лесное море с коричневато-бурыми островами болот и синими глазами озер. Вокруг самой же деревни, плотным кольцом, как огромное красное колесо, растёт клюква.

Казалось бы, глухомань. Кто добровольно захочет жить в таком запечье? Однако жители очень почитают своё Коровкино, считают его священным местом. Рассказывают, что когда-то здесь было языческое капище древних богов – недобрых, требующих жертвоприношений. Но после крещения Руси капище разрушили, деревянных идолов сожгли, а на проклятой земле поставили деревню. Проклятой? Ха! Место оказалось благодатным. Солнце здесь светило чуть ярче, дожди приходили в срок, урожаи были сказочными, ни хворь, ни вредитель не касались ни людей, ни домашней скотины, ни угодий. Царство благодати посреди болот.

И кошки. Их было много. В каждом дворе – по три, по четыре, а то и больше. Пушистые, гладкошерстные, полосатые, угольно-чёрные, белые как снег, трёхцветные, рыжие. Они разгуливали по деревне с невозмутимым достоинством особ королевских кровей. Ни один пацан, даже отчаянный сорвиголова, не смел дернуть кота за хвост, ни одна хозяйка не кричала: «Брысь!» – только ласковое: «Кис-кис, попей молочка». К кошкам в Коровкино относились не как к питомцам, а как к божествам.

Мне же, рациональному современному школьнику, этот кошачий культ казался забавным анахронизмом. Как-то в конце лета, устав от моих насмешек, бабушка рассказала местную легенду. Дескать, старые языческие боги, те, что жили здесь задолго до нас, на самом деле никуда не ушли. Они здесь, кружат за лесной гранью и ждут хоть малейшей бреши в нашей защите. Ждут, когда смогут вернуться, а если не могут вернуться – так пытаются извести людей, душу вытянуть, утащить с собой в чащу, в болотную трясину. И кто же их останавливает? Кто стережет порог?

Бабушка кивнула на рыжего Мамая, безмятежно дремлющего на завалинке.

– Кошки. Они для них – как огонь для нечисти. Боятся старые боги кошачьего взгляда, кошачьего шипения. Потому мы их и чтим. Пока они с нами – мы под защитой.

Я тогда снисходительно улыбнулся. "Бабушкины сказки".

Несмотря на маячившую на горизонте осень, тот памятный день выдался солнечным, тёплым и безветренным. Бабушка с дедушкой уехали зачем-то на дальний луг. Я же, считавший себя в девять лет почти взрослым мужчиной, остался один. Ни страха, ни тревоги я не испытывал. Дом безопасный, родной, тёплый, пахнущий травами и свежеиспечённым хлебом казался неприступной крепостью, в которую не может проникнуть никакое зло, человеческое либо сверхъестественное.

Я шатался без дела по двору, и ноги сами понесли меня в почерневший от времени дедушкин сарай. В царство кусков железа непонятного предназначения, старого хлама, инструментов, ржавых гвоздей, запахов масла, керосина и чего-то вечного, затхлого. Стоял сарайчик чуть в стороне от дома, под сенью разлапистой ели.

Я толкнул покосившуюся, скрипучую дверь. Полумрак. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь щели в стенах, резали пыльную мглу золотыми клинками. Я шагнул внутрь, щурясь. «Страшно? – усмехнулся я про себя. – Да брось!» Но по спине, почему-то, пробежали мурашки. Воздух в сарае был тяжёлым, статичным, словно выдохнутым столетия назад. И на удивление холодным как в погребе.

Я сделал ещё шаг, и вдруг ноги перестали меня слушаться. Буквально. Как будто корни проросли сквозь подмётки и впились в земляной пол. Мерзкий холодок пробежался по коже, я почувствовал, что не один. Взгляд сам потянулся в самый дальний угол, заваленный тенями от старых железных бочек и дедушкиных «не-выброшу-в-хозяйстве-пригодится». Там была тьма. Не просто отсутствие света – это была сущность. Плотная, вязкая, пульсирующая живым мраком. И она видела меня. Я чувствовал взгляд – тяжелый, липкий, лишенный всякой теплоты, лишь голод и древнюю, нечеловеческую злобу. Волосы у меня на затылке встали дыбом, сердце забилось так, что заболела грудная клетка. Холод сковал мышцы и пополз вверх по позвоночнику, сжимая горло.

Тьма зашевелилась. Медленно, неотвратимо, как прилив чёрной смолы. Она расползалась по полу, по стенам, поглощая лучи света и неумолимо приближаясь. Ко мне потянулись чёрные щупальца теней, тягучие и цепкие. Запах… О, Боже, запах! Сырость болота, гниющие листья, и под ним – сладковатый, тошнотворный душок тлена, как от давно забытой падали. Темнота уже была всего в метре от меня, а я не мог пошевелиться, не мог крикнуть. Мозг орал: «Беги!», но тело застыло каменным изваянием страха. И тогда я понял с ледяной ясностью: "Это конец. Оно заберет меня в болота. В темноту. Навсегда". Я зажмурился, ожидая смертельного прикосновения.

И услышал… шипение. Низкое, яростное, полное первобытной ненависти. Я осторожно открыл глаза. Между мной и наступающей чернотой стоял рыжий Мамай. Обычно ленивый флегматик, теперь он казался огромным, рыжая шерсть стояла дыбом вдоль всего хребта, делая его похожим на разъяренного дикобраза. Хвост трубой, уши прижаты, лапы широко расставлены, когти вонзились в земляной пол. А глаза… Золотисто-зелёные глаза горели не кошачьим, а прямо-таки демоническим огнём, фосфоресцирующим в полумраке. Он не просто шипел – он изрыгал ненависть на эту тварь, каждый звук – выстрел, каждый оскаленный клык – угроза.

И случилось невероятное. Тьма дрогнула. Она не отступила – она сжалась, как амёба, тронутая иглой. Пульсация её замедлилась, края стали нечёткими. Мамай сделал шаг вперёд, издав ещё более грозное шипение. Тьма сжалась сильнее, её щупальца втянулись обратно в глубину угла. Она таяла на глазах, теряя форму, плотность, намерение. Ещё несколько мгновений – и в углу осталась лишь обычная, ничем не примечательная тень от груды хлама. Запах тлена рассеялся, сменившись привычным сарайным духом.

Мамай мгновенно успокоился. Шерсть пригладилась, хвост опустился. Он повернулся ко мне и лениво потянулся, в его золотисто-зелёных глазах не было и следа недавней ярости – только привычное, немного снисходительное кошачье спокойствие. Он подошёл ко мне, мурлыкая басовитым, утробным звуком, и потёрся головой о мои подкашивающиеся ноги. Как будто ничего и не произошло. Только дрожь в руках и сосущее послевкусие страха в животе говорили об обратном.

Когда вернулись бабушка с дедушкой, я, запинаясь, рассказал, что случилось. Дедушка по-стариковски покряхтел, достал кисет и свернул цигарку. Бабушка лишь покачала седеющей головой.

– Темнота, Дима, – сказала она тихо, ставя на пол миску со сметаной для Мамая, который уже мурлыкал у её ног. – Она всегда пытается, ищет слабинку. А боится она только одного – кошек. Пока они с нами – опасаться нечего. Потому мы с дедом и оставили тебя одного дома, знаем, что не дадут в обиду, защитят.

И она ласково потрепала Мамая по рыжей ушастой голове.

Прошли годы. Долгие годы. Бабушки и дедушки уже нет. Их дом в Коровкино теперь дом моих родителей, они переехали в деревню, как только вышли на пенсию. И знаете что? Кошек в деревне по-прежнему полно. Пушистые, гладкошерстные, полосатые, угольно-чёрные, белые как снег, трёхцветные, рыжие – все они разгуливают с тем же невозмутимым царским достоинством, как и при старых хозяевах. Деревня всё так же процветает на краю леса, клюква всё так же алеет каждый год.

Я давно вырос. Живу в городе. Но каждый раз, когда я вижу бездомного кота, дрожащего под дождем, я не просто пытаюсь ему помочь. Я обязан это сделать. Потому что знаю, видел своими глазами, как тонка грань между нашим миром и той липкой, холодной тьмой, что жаждет прорваться. И знаю, кто настоящие хранители этой границы. Кто смотрит в бездну и шипит ей в лицо, заставляя отступить. Они могут быть старыми, тощими, ободранными, с одним ухом, но в их глазах горит тот самый огонь, что однажды спас меня в дедушкином сарае.

Я плачу за их молоко и колбасу не просто так. Это моя дань. Моя благодарность. Моя страховка. На случай, если темнота снова постучится. Или поползет из угла. Пока где-то в мире кошка мурлычет на солнышке, трёт лапкой мордочку, у человечества есть шанс. Слабый, хрупкий, пушистый шанс. Но он есть.