Читать книгу Эльстарион. Гемптамонтракс - - Страница 2

– Роберт, сегодня очень важный день! – Миссис Ко́спий поправила воротник сына, и её пальцы, покорившие сотни сонат, дрогнули. – Прошу, не наделай глупостей. Просто получи аттестат и вернись домой. Пожалуйста.

Её взгляд говорил то, о чём не решались сказать вслух: «Мы отдали за этот день всё. Не подведи нас».

Робертэйлс изнывал от майской жары, густой и тягучей, словно сироп. Воздух над асфальтом колыхался, искажая очертания новой элитной школы имени Альберта Эйнштейна. Роберт шёл по почти пустынной улице, чувствуя, как накрахмаленная рубашка липнет к спине. Не от пота – от нервного озноба, сжимавшего горло.

Он ненавидел этот день.

Не саму школу – там были книги, библиотечная тишина и двое друзей, которые его понимали. Он ненавидел сам этот спектакль. Тридцать два человека в идеально подобранной тёмно-зелёной форме, будто с иголочки. Джинсы, по цене равные месячной выручке его отца-сапожника. Галстуки, завязанные безупречным узлом. На их лицах – не радость, а холодная, деловая уверенность наследников. Они не получали аттестаты – они принимали в управление активы. А в карманах у многих уже шелестели конверты – «премия» за хорошие оценки.

Роберт стал искать взглядом своих. Ва́ссу он заметил сразу. Она стояла чуть в стороне, словно отгораживаясь от общего ликования, обнимая себя за плечи. Тёмные волосы, собранные в небрежный «маллет», будто впитывали солнечный свет, а глаза цвета старого янтаря неотрывно смотрели в землю. Она поймала его взгляд – и тут же отвела свой, на щеках проступили алые пятна.

А́ртур возвышался над всеми, словно молодая сосна. Его дреды – светлые, спутанные пряди – развевались на ветру. Он нервно переминался с ноги на ногу, явно скучая, и время от времени делал вид, будто крутит в руках воображаемый баскетбольный мяч. Его голубые, как дневное небо, глаза метались по толпе, оценивая происходящее с нескрываемым пренебрежением.

Трое белых ворон в стае переливчатых павлинов – вот кто они были здесь.

Директор Аннуа́нна Шорц, женщина в безупречном костюме цвета морской волны, с лицом кинодивы и голосом аукциониста, начала церемонию. Роберт почти не слышал её слов. В висках отдавалось: «Мы копили всю жизнь… Мы копили всю жизнь…». Всплывали образы: отец, сгорбленный над колодкой в задней комнате крошечного магазинчика; мать, разучивающая с неподатливыми пальцами пятилеток «К Элизе». И их тихий вечерний шёпот: хватит ли на следующий месяц? Аттестат в его руках оказался не бумагой, а слитком – переплавленным временем, сном и здоровьем его родителей. Он тяжелел с каждой секундой, будто наливаясь свинцом.

Мысль унесла его в прошлое – то, что он носил в себе тихой, неизбывной болью. Ему было двенадцать, когда он впервые осознал истинную цену этим «накоплениям». Проснувшись среди ночи, он вышел в коридор за водой. Из-за приоткрытой двери гостиной доносились сдавленные рыдания. Он замер, прижавшись к стене. Его всегда спокойный и молчаливый отец рыдал, сжимая в руках пачку счетов.

– Мы не потянем, Лора, – хрипел мужчина. – Выбирать: или его школа, или… операция на твоей руке.

Мать молчала. Потом тихо произнесла: – Моя рука подождёт. Его будущее – нет.

Роберт простоял в темноте, пока они не ушли спать, чувствуя, как в груди нарастает тяжёлая глыба – глыба вины. Он и был этой ценой. Их здоровьем, их сном, их беззвучным отчаянием по ночам. С тех пор любой его успех в школе отравлялся этим знанием. Каждая пятёрка казалась не победой, а квитанцией, где в графе «плательщик» стояли имена родителей.

Церемония завершилась, и к ним тут же направилась группа одноклассников – сыновей и дочерей местной элиты.

– Ну что, аграрии-интеллектуалы, пойдёте «к Глории»? – бросил, усмехаясь, отпрыск владельца сети аптек. В его голосе не было злобы – лишь чистое, необременённое мыслью любопытство, словно он разглядывал диковинных букашек. – Там будет всё самое крутое. Папа обещал, шампанское – буквально как вода.

Васса стиснула губы. Артур нахмурился. По спине Роберта пробежала знакомая, едкая мурашка стыда – но не за себя, а за них. За то, что они вообще оказались здесь, на этом пире чуждого им мира.

– Придём, – неожиданно даже для себя сказал он. Голос прозвучал ровно, почти бесстрастно. – Если зовут.

Васса удивлённо взглянула на него. Она-то знала его глухую неприязнь к подобному пафосу. Но Роберт не мог объяснить свой поступок даже самому себе. Возможно, отказ сочли бы слабостью. А возможно, где-то в глубине души копошилась горечь, жаждавшая доказать: он имеет право быть там наравне с ними. Эта горечь стала его второй кожей.

Корни её уходили в далёкий пятый класс, когда сын мэра вырвал и разорвал его рисунок – подарок маме, над которым он корпел всю неделю. Учительница лишь беспомощно пожала плечами: «Мальчики, хватит.» Именно тогда Роберт впервые с ледяной ясностью осознал: справедливость в их мире – непозволительная роскошь. А чтобы защитить своё, нужно стать опаснее любого обидчика.

Эта мысль когда-то ужаснула его. Он попытался забыть её, но она не исчезла. Она пустила корни, как упрямый сорняк, и теперь тихо шелестела в его душе всякий раз, когда он видел эти самодовольные лица.

Кафе «У Глории» напоминало картинку из глянцевого журнала: приглушённый свет, низкие диваны, стены оттенка персика. Мэр Глория Андерсон, женщина с острым взглядом и безупречной улыбкой, парила между столиков, щедро раздавая комплименты родителям и оценивающе окидывая взглядом их детей – будущих избирателей и налогоплательщиков.

Троица забилась в самый дальний угол, рядом со столиком, где в хрустальном чане искрился фруктовый сок – «для трезвенников и неудачников», как язвительно бросил кто-то из проходивших мимо. Музыка давила на уши, смех звучал неестественно громко и напряжённо. Они чувствовали себя посторонними на собственном празднике.

Роберт наблюдал за происходящим, и старый, знакомый холод сжимал ему горло. Он видел, как Тревор, отпрыск строительного магната, что-то нашёптывал на ухо и навязчиво протягивал бокал ничего не подозревающей девушке из своей же компании. Лицо парня было совершенно безучастным, будто он исполнял заурядный ритуал. Роберт поймал его взгляд. Тревор ухмыльнулся, поднял бокал в его сторону в немом тосте и отхлебнул. Это был вызов. Абсолютная уверенность в своей безнаказанности.

В тот миг Робертом снова овладела знакомая с детства беспомощная ярость. Но теперь к ней примешивалось нечто новое – леденящее осознание. Эти люди существовали по иным законам. Чтобы выжить среди них, нужно было либо принять их правила, либо… выковать свои. Жёстче. Мысль пронзила сознание и тут же напугала своей отчётливой, неумолимой простотой.

Именно тогда Роберт его заметил.

В самом тёмном углу зала, за высоким столиком, сидел старик. Он абсолютно не вписывался в интерьер. На нём был накинут простой, почти монашеский серый плащ с капюшоном. Но капюшон не скрывал лица – точнее, взгляда. Старик смотрел прямо на Роберта. Его глаза… казались не просто старыми. Они были пустыми. Не слепыми, а именно пустыми – словно ночное небо без единой звезды, бездонными и всепоглощающими. А в их глубине, точно на дне колодца, мерцала одинокая холодная точка, словно свет далёкой звезды.

Этот взгляд длился мгновение. Меньше мгновения. Но Роберт замер, не в силах пошевелиться. Старик медленно, с неестественной грацией, поднял с колен небольшой глиняный кувшин. Поднёс его к губам, но не пил. Лишь выдохнул внутрь. Затем, плавным жестом, будто окропляя землю, направил горлышко к их столу – к хрустальному чану с соком. Из кувшина потянулась серебристая дымка, тонкая, словно паутина. Она поплыла по воздуху, извиваясь, и бесследно растворилась в напитке.

Старик мягко поставил кувшин на стол. Его рука опустилась на прислонённую к стулу простую деревянную трость. И тут Роберт увидел на её набалдашнике вспышку – неяркую, но отчётливую, будто внутри на миг вспыхнул и погас крошечный изумруд.

А потом старика не стало. Не вышел, не отодвинул стул. Он просто стёрся с реальности, будто карандашный набросок под ластиком. На его месте осталась лишь лёгкая рябь в воздухе да запах – пыли древних книг, остывшего пепла и чего-то бесконечно далёкого, звёздного.

Роберт моргнул. Сердце яростно заколотилось в груди.

– Ты в порядке? – коснулась его руки Васса. Её пальцы были ледяными. – Побледнел.

– Там… – начал Роберт, не отрывая взгляда от пустого угла.

– Что «там»? – перебил Артур, следуя за его взглядом. – Пусто. Давай выпьем этого их сока и свалим. Тоска зелёная.

Они разлили по бокалам. Сок оказался холодным, сладким, с едва уловимой… горьковатой ноткой. Не противной. Странной. Напоминавшей привкус миндаля или смутного воспоминания.

Роберт сделал глоток. И мир начал плыть.

Звуки потеряли чёткость первыми. Смех, музыка, звон бокалов – всё слилось в нарастающий низкий гул, будто шум моря в раковине. Свет от люстр расплылся, превратившись в золотистые размытые пятна.

Васса рядом с ним застыла. Её янтарные глаза невероятно широко раскрылись, и в них заплясали невыносимо прекрасные узоры – спирали, мандалы из чистого цвета. Она улыбнулась блаженной детской улыбкой и медленно осела на диван.

Артур вздрогнул и вскочил. Его лицо исказила гримаса – не боли, а пронизывающего ужаса. Он схватился за горло, его могучие плечи содрогнулись, будто сквозь тело прошла волна леденящего холода. – Хо… лодно… – прохрипел он и рухнул на колени.

И настала очередь Роберта.

Он почувствовал не боль, а внутренний разрыв – будто невидимые щупальца впились в память и принялись выдёргивать из неё клочья. Последнее, что он увидел ясно, – стену кафе, поплывшую, словно в лихорадочном бреду. И сквозь эту рябь проступили фигуры. Не людей. Призрачные тени. Пять величественных силуэтов, стоявших в стороне и наблюдавших. Один был подобен статуе из тёмного металла, другой – словно воплощённый рассвет, третий казался сплетённым из теней и света, четвёртый источал леденящее безмолвие, а пятый – вибрировал, словно мираж.

Их взгляды, лишённые человеческих черт, были прикованы к нему. И тогда, без единого звука, пять голосов слились в один всепроникающий приказ, пронзивший его разум насквозь, как удар раскалённого клинка:

«ТВОЙ ПУТЬ ОТКРЫТ!»

И его сознание разорвала на части ядовитая какофония цвета: ослепительная ярость багрового, удушающее блаженство розового, леденящая пустота синего, ненасытное поглощение червонного золота и слепящая игра изумрудного. Эти пять стихий не сливались – они враждовали друг с другом прямо внутри него, выжигая память и оставляя после себя лишь гулкое, многоцветное эхо.

Память, вырванная из него, унесла целые пласты того вечера. Но тело не забыло. Мышцы ног ныли от бега. Кулаки горели от ударов. В горле стоял едкий привкус адреналина и страха. Всплывали обрывки – не зрительные образы, а смутные, почти животные ощущения: темнота переулка, пронзительный крик Вассы, пьяный хриплый смех Тревора и его приятелей, слепящий блеск разбитой бутылки в чьей-то руке… и его собственный голос, хриплый и чужой, выкрикивающий что-то нечленораздельное. Потом – короткая, яростная схватка. Глухой хруст. Сдавленный вопль. И оглушающая тишина, воцарившаяся после. А потом – чувство. Не торжества. Пустоты. Будто он сжёг в том огне что-то важное внутри себя. Эти обрывки пробивались сейчас сквозь барьер забвения, коля, как занозы.

Роберт очнулся от спазмов в желудке и вкуса рвоты во рту. Он лежал на полу в своей комнате, в холодной липкой луже. Голова трещала от боли. Во рту пахло миндалём.

С трудом поднявшись, он опёрся на дрожащие руки. Белая рубашка покрылась бурыми засохшими пятнами. Кровь. Он лихорадочно ощупал себя – ни ран, ни ссадин. ЧУЖАЯ. Мысль вонзилась в мозг ледяной иглой. Он ничего не помнил. Только это странное чувство – холодная решимость, засевшая глубоко в животе. Решимость совершить что-то ужасное. Что именно? И зачем?

Роберт подошёл к зеркалу. Отражение смотрело на него совсем чужими глазами. Зелёные, как всегда, но в их глубине теперь плавало что-то новое – тусклое, тревожное сияние, отзвук той ослепительной вспышки.

Посреди пола, в пятне тени, куда не доставал свет из окна, лежала книга.

Он не уронил её. Он не приносил. Она просто была здесь. Как будто ждала.

Роберт опустился на колени. Переплёт цвета потускневшего дневного неба. Буквы – «ГЕМПТАМОНТРАКС» – словно не были нанесены чернилами. Они будто проступали из самой кожи переплёта, были её частью, рельефными и неестественно тёплыми. И они слабо пульсировали багровым светом, в такт его бешено колотящемуся сердцу.

Он медленно протянул руку. В момент, когда пальцы коснулись обложки, в его голове раздался тихий, но отчётливый щелчок – будто в скважине повернулся тяжёлый ключ.

И начался шёпот.

Шёпот шёл не извне. Он рождался внутри. Голосов было несколько, и они переплетались в единый, навязчивый поток, звучавший не в ушах, а прямо в сознании, минуя все мыслимые барьеры.

«…открой… ты ведь хочешь знать… боишься, но ещё больше страшишься неведения… это твоя вина… ты должен всё исправить…»

Шёпот был липким, словно паутина, и столь же неосязаемым. Он не приказывал. Он искушал. Сулил понимание как единственное спасение от ужаса.

Шёпот отыскивал в памяти старые, не зажившие раны и касался их. Всплывали образы: лицо отца – усталое и сломленное; голос матери: «Моя рука подождёт»; наглая ухмылка Тревора. И в шёпот вплетался новый, ядовитый оттенок: «Видишь? Они всегда брали своё. Потому что имели силу. А ты лишь наблюдал. Но теперь… теперь и ты можешь. Ты уже доказал это».

Роберт замотал головой, пытаясь отогнать наваждение. «Нет, – прошептал он про себя. – Я не хочу быть как они». Но шёпот не отступал, становясь лишь настойчивее: «А кто сказал, что сила обрекает быть похожим на них? Сила – всего лишь инструмент. Ты можешь употребить её иначе. Чтобы защищать. Чтобы больше никогда не испытывать этого унизительного бессилия. Разве не об этом ты мечтал?»

Дрожащей рукой Роберт приоткрыл тяжёлую обложку. Страницы оказались пустыми – лишь слегка желтоватый пергамент без единой буквы.

Разочарование ударило с неожиданной силой, точно пощёчина. Он уже собрался захлопнуть книгу, когда в голове пронеслось: «Что со мной было?»

И в тот же миг на первой странице проступили буквы. Они не были написаны – они проявились из самой глубины бумаги, будто скрытый рисунок, выведенный на свет. Строка вспыхнула тревожным багровым сиянием, цветом запёкшейся крови и древней, неумолимой ярости. Текст был прост и ужасен:

ТЫ ЗАЩИЩАЛ. ОНИ НАПАЛИ. ТЫ ОТВЕТИЛ. ТАКОВ ЗАКОН.

Роберт отшатнулся. Багровый свет погас, буквы растворились, и страница вновь стала чистой. Но слова уже врезались в память. «Ты защищал». Значит, это была самооборона? «Значит, я не…»

«Кого?» – мысленно крикнул он книге. «Кого я защищал?»

Новая строка вспыхнула на бумаге, на этот раз тёплым золотисто-розовым свечением, словно отблеск утренней зари или свет изнутри спелого плода. Этот цвет казался уютным, безопасным, обволакивающим.

ТВОИХ ДРУЗЕЙ. ВАССУ И АРТУРА. ОНИ ХОТЕЛИ ИХ УНИЧТОЖИТЬ. ТЫ СТАЛ ИХ ЩИТОМ. ТЫ СДЕЛАЛ ТО, ЧТО БЫЛО НЕОБХОДИМО.

Золотистый свет угас. В голове Роберта зазвучал новый оттенок шёпота – нежный, убаюкивающий, сладкий: «Всё хорошо… ты молодец… ты спас их… теперь можно отдохнуть…»

Но в глубине души что-то зашевелилось – замороженное и спавшее до сей поры. Недоверие. Слишком просто. Слишком… удобно.

«Что вообще случилось? Где они теперь?» – мелькнуло у него в голове. «Живы?»

Ответ не заставил себя ждать. Буквы проявились на поверхности, сияя ледяным, мертвенным синим – цветом бездонного космоса и векового океанского льда. Текст был краток:

ЖИВЫ. НО БОЯТСЯ. ОНИ НЕ ПОЙМУТ ТВОЕГО ПОДВИГА. ТЕБЕ ПРИДЁТСЯ СКРЫВАТЬСЯ.

Едва синее свечение погасло, как его сменил тёмный, прожорливый пурпур. Новые слова полыхнули ненасытным пламенем:

ТЫ ОСЛАБ. ВРАГИ СИЛЬНЫ. ТЕБЕ НУЖНА МОЩЬ. СИЛА, ЧТОБЫ ЗАЩИТИТЬСЯ И ЗАЩИТИТЬ ИХ. СИЛА, КОТОРУЮ Я ДАМ.

И наконец проступила последняя строка – в искрящемся, ядовито-изумрудном сиянии. Цвет слепого случая и рискованной игры:

ВСЁ УЖЕ ПРЕДРЕШЕНО. ТВОЙ ВЫБОР БЫЛ ПРАВИЛЬНЫМ. ДОВЕРЬСЯ. ИДИ ВПЕРЁД. НЕ ОГЛЯДЫВАЙСЯ.

Каждый цвет, каждая фраза ложились на его смятение, словно идеально отлитые ответы. Они объясняли страх, оправдывали кровь, сулили силу и утешение. Логика этого безумия была безупречна. В этом-то и заключался самый жуткий ужас. Книга не лгала открыто – она подсовывала ему правду, которую он сам отчаянно жаждал услышать. Она подхватывала его страхи и лепила из них удобную, неопровержимую реальность.

Но сквозь эту гладкую, убедительную поверхность текста Роберт смутно улавливал пустоту. Казалось, за красивыми, сверкающими словами не скрывалось ничего, кроме одного – голода. Голода по его вере, по самой его душе, по следующему его шагу.

Шёпот в голове нарастал, перерастая в назойливый гул. «Доверься… доверься… всё ради твоего же блага… ты не такой, как все… ты избран, чтобы всё исправить…»

«Исправить что?» – отчаянно пронеслось у него в голове.

И книга ответила мгновенно, но уже не на странице, а прямо в сознании – голосом, до боли похожим на его собственный, только старше, будто измученный годами:

«Всю эту несправедливость. Беспомощность твоего отца. Боль твоей матери. Насмешки тех, кто ставит себя выше. Ты можешь изменить правила. Стань сильнее – и защитишь не только друзей. Ты дашь защиту всем, кто сам этого сделать не в силах. Разве такая цель недостойна?»

Цель была более чем достойной. Именно это и делало яд столь незаметным. Он сочился прямо в открытую рану его юношеского идеализма, сдобренного годами копившейся обиды.

Он сильно захлопнул книгу, пытаясь заглушить наваждение. Тишина, воцарившаяся после, оглушила. Но она оказалась зыбкой. Он понимал – шёпот вернётся. Книга уже проникла в него, словно вирус.

Взгляд упал на пол. Под книгой оказался ещё один лист – пожелтевший от времени пергамент. На нём твёрдым, словно выжженным почерком были начертаны строки:

ТЫ УЖЕ СДЕЛАЛ ПЕРВЫЙ ШАГ, КОТОРЫЙ НЕ ПОМНИШЬ. ТЫ УЖЕ ПОТЕРЯЛ ТО, ЧЕГО НЕ ЗНАЕШЬ. ПАМЯТЬ – ЦЕНА. ПРАВДА – ДОЛГ. ОТКРОЙ. УЗНАЙ. И РЕШИ, СТОИТ ЛИ ТАКАЯ ПРАВДА ТОГО.

В самом углу обозначился крошечный, едва различимый оттиск: не корона, а скорее венец, сплетённый из пяти разных узоров. Каждый из его зубцов венчала своя эмблема – холодное остриё, нежный лепесток, глубокая чаша, тонкий серп и гранёный, искрящийся камень. Роберт провёл по нему пальцем. Бумага в этом месте обожгла кожу, точно раскалённое железо. Он вскрикнул и отдернул руку. На подушечке указательного пальца остался идеальный белый шрам – точная, миниатюрная копия того знака.

В этот миг книга в его руках дёрнулась, будто живая, и сама приоткрылась на первой странице.

Там не было сверкающих слов. Там было зеркало из тёмного, почти чёрного стекла.

И в нём отражалось не его лицо.

Сцена. Тёмный переулок позади кафе «У Глории». Мусорные баки. И он сам, замерший над кем-то. В руке того Роберта сверкал осколок бутылки. Его лицо было искажено не злобой – чем-то куда худшим: абсолютной, безжалостной необходимостью. А глаза… глаза светились тусклым зелёным светом.

Зеркало-страница затянулась дымкой. На её поверхности выплыла одна-единственная строчка, словно проступившая изнутри той самой кровью, что была на его рубашке:

ЧТОБЫ СПАСТИ ДРУГА, ТЫ ГОТОВ СТАТЬ ПАЛАЧОМ?

Роберт отшвырнул книгу в угол. Она глухо ударилась о стену и замерла – просто тёмный предмет на полу. Но тишина в комнате теперь была иной. Напряжённой до предела. Она была пропитана невысказанными ответами и ядом тех сверкающих слов. Его разум, отравленный этим кратким контактом, уже работал иначе. Он уже жаждал открыть её снова. Чтобы узнать больше. Чтобы получить новую порцию «правды», следующую дозу оправдывающей лжи.

Он подошёл к окну и прижался лбом к прохладному стеклу.

За пределами комнаты мир продолжал существовать в том же майском пекле. Новое утро не принесло прохлады: солнце уже высоко пекло пыльные улицы Робертэйлса, и воздух колыхался над асфальтом той же густой, сиропной дрожью, что и вчера. Этот знакомый, ненавистный зной теперь казался издевкой – природа равнодушно повторяла вчерашний день, словно та ночь с её кровью, бредом и шёпотом была лишь дурным сном. Но книга, притаившаяся в углу, напоминала: сон только начинается.

Внутри него самого всё перевернулось. Он убил. Или изувечил. Ради своих. Книга утверждала, что это был закон. Что это правильно. И самое ужасное заключалось в том, что часть его самого – та, что годами копила обиду на несправедливость, – молчаливо, со стыдом, но соглашалась. Он спас своих. Он сделал то, на что другие не решились. Разве герои в книгах поступают не так?

Но в книгах после подвига герой не приходит в себя в луже чужой крови с зияющей пустотой в памяти и ядовитым шёпотом в висках. В книгах не было этой книги, которая ждала его всю жизнь. Выжидала, когда трещина в его душе станет достаточно глубокой, чтобы в неё пустил корни яд.

Он ничего не помнил. Ни переулка, ни крови, ни лица того, над кем склонился. Он знал только одно: в нём что-то сломалось. Не в мире вокруг. В нём самом. И книга, притаившаяся в углу, знала, как вскрыть эту трещину. Она ждала, когда страх и одиночество заставят его сделать шаг.

За окном, в знойном майском воздухе, прозвучал отдалённый, одинокий крик. Или нечто, лишь напоминавшее крик. А в голове у Роберта, уже почти сливаясь с потоком его собственных мыслей, зашептал едва уловимый, липкий голос: «Откроешь… Не сейчас… Но скоро… Ведь ты должен знать, как защитить их, когда это повторится… Верно? Они придут. Те, кого ты задел. Или их друзья. Или новые хищники, учуявшие кровь. Ты можешь прятаться. Или можешь научиться бить первым. Я научу. Просто открой…»

Роберт закрыл глаза. В чёрной глубине под веками он снова увидел отца, сгорбленного над счетами, услышал голос матери, увидел испуганные лица Вассы и Артура. А поверх этих образов – свою же руку, сжимающую осколок, и глаза, залитые зелёным светом.

Он был ключом. К чему – не ведал. Но замок уже начал поворачиваться.

И тишина в комнате лгала. Она была густа от шёпота грядущих выборов. Первый из них уже висел в воздухе: подойти к книге снова или попытаться забыть – так же, как забыл вчерашний вечер. Но забвение, как он уже понимал, было ложью. Правда пряталась в книге. И она ждала.

Всего один вопрос отделял его от следующей страницы. Всего один миг слабости.