Читать книгу Эльстарион. Гемптамонтракс - - Страница 3

Холод проникал сквозь ткань рубашки. Артур Ке́мброн открыл глаза, но мир не встал на место. Над ним колыхались серо-зелёные листья разлапистого куста, а вместо потолка нависало низкое, свинцовое небо. Он лежал на сырой земле, которая пахла прелыми листьями и холодной глиной.

Попытка пошевелиться обернулась жгучей волной боли, хлынувшей из левой ладони. Он разжал пальцы – и всё на миг поплыло. В её центре зияла странная, будто бы ритуальная рана: глубокая и чёткая, со сложными, перекрученными очертаниями, словно оттиск какого-то инструмента или… части спирали. Её очертания нарушались лишь запёкшейся грязью и тёмными крупинками крови. Сама рана была несквозной, но пугающе аккуратной, как будто её не нанесли, а вырезали по шаблону.

Он уставился на эту чужую, повреждённую часть себя, пытаясь силой воли вызвать в памяти хоть что-то. В ответ пришло лишь эхо ужаса и один-единственный звук, застрявший в перепонках. Приглушённый, болезненный стон. Чей? Его? Или того, кого он… Нет. Память была не пустой. Её вырезали начисто. Остались только боль, холод земли и гулкая пустота на месте воспоминаний о вчерашнем вечере.

С трудом поднявшись, он узнал место. Старый угол кладбища «Робертэйлская усыпальница», где даже надгробия склонились под тяжестью лет. Прижимая окровавленную руку к груди, словно пытаясь скрыть её от самого себя, он зашагал прочь. Не оглядываясь на куст, под которым его нашло утро. Каждый шаг отдавался в виске пульсирующей болью – и эта мука была почти что благом. Она была реальной, в отличие от кошмара амнезии. Но в этой боли было нечто знакомое – глухое отчуждение, ставшее его второй кожей.

Это отчуждение имело свои корни. Учась в элитной школе, Артур был чужаком по определению. Не по крови и не по уму. Его мать, Марта Кемброн, с утра до вечера колдовала над почвой на городских агрофермах; её руки пахли землёй – въедливым, неистребимым запахом. Отец, тихий инженер с потухшим взглядом, ушёл из семьи, когда Артуру стукнуло четырнадцать. Не было ни слёз, ни скандалов – он просто растворился, оставив в шкафу лишь пыль на пустых полках. Это породило не пустоту, а тяжёлую, необъяснимую злость.

В тот год в доме Кембронов не было денег даже на новую школьную форму, не то что на частное обучение. Мир сжался до трещины в потолке и до счетов, которые мать разглядывала с лицом, похожим на высохшую землю. И тогда Артур, замкнувшийся в себе подросток, нашёл отдушину в формулах. Физика была простой. Ясной. В ней не было предательств, уходящих отцов и запаха бедности. Были законы. Он выиграл Всеробертэйлскую олимпиаду, и администрация города, решив поддержать талант, торжественно перевела его в школу имени Эйнштейна, великодушно взяв все расходы на себя.

Он стал живым трофеем, выставленным на витрину городских успехов. Каждый день в этих стенах он чувствовал себя не учеником, а экспонатом – огромным, неловким и явно лишним. Его дреды – светлые спутанные пряди, которые он упрямо отращивал как броню, развевались на ветру, словно боевые знамёна чужака. А глаза цвета ясного неба смотрели на мир отточенных манер и накрахмаленных воротничков с вызовом и той самой, глубоко запрятанной обидой.

Спорт, а точнее баскетбол в команде «Непобедимые йети», стал для него не игрой, а единственным понятным языком. Приложил силу – получил результат. Бросился на защиту – отбил атаку. Он был не просто центровым. Он был щитом. Живой, дышащей стеной, готовой принять на себя любой удар, лишь бы защитить свою зону. Защитить своих. Тех немногих, кого он считал своими. Роберта, который говорил мало, но всегда по делу. И Вассу, чей взгляд будто видел в мире что-то хрупкое, что непременно нужно было уберечь.

Дорога домой заняла вечность. Каждый встречный казался подозрительным, каждый звук – угрозой. Его собственная тень, растянутая низким солнцем, пугала резкими движениями. Дверь в квартиру скрипнула, словно предостерегающий крик. Внутри пахло одиночеством и вчерашней едой.

«Чёрт, – прошептал он, прислонившись к косяку. – Чёрт-черти-чертяки. Как же так вышло?»

Он был человеком действия, а не рефлексии. Невысказанные мысли клокотали в нём, находя выход в бессознательном бормотании и крепких словечках. Этот разговор с самим собой был его единственным способом привести в порядок внутренний хаос.

Он зашёл в ванную, щёлкнул выключателем и вздрогнул от своего отражения. Земля в спутанных волосах, размазанная грязь на лице, рубашка – изодранная и в бурых разводах. И эта рана. При ярком свете она выглядела ещё страшнее – глубокая и зловещая.

«Ну и дела, – проворчал он, пытаясь промыть ладонь под ледяной струёй. – Просто замечательно. Мама вернётся, увидит… Ой, мамочки…»

Он знал: мать, вернувшись с ночной смены, не станет кричать. Она посмотрит на него усталыми глазами, и в них будет столько разочарования, что любой крик покажется милосердием. Он был её опорой, её «взрослым мужчиной в доме». А сейчас представлял собой вот это.

Перевязывая руку бинтом из домашней аптечки (положил криво, но крепко), он поймал себя на мысли: а что, если он не просто упал? Что, если его сознательно толкнули? Или ударили? А кто тогда был рядом? Роберт? Но где сейчас Роберт?

Мысль о друге заставила схватиться за телефон. Пальцы, неуклюжие от боли и волнения, едва попадали по кнопкам.

Сознание возвращалось к Вассе Вэрндж медленно, словно тёплая, тягучая смола. Сначала пришёл далёкий гул, будто из-под толстого слоя воды. Потом – химический, лекарственный запах, въевшийся в самую ткань воздуха. И лишь потом – режущая глаза белизна потолка, даже сквозь прикрытые веки. Больничная палата.

Она медленно перевела взгляд. Капельница. Стул у кровати. Окно, за которым текло самое обычное утро. Мир продолжался, будто ничего и не случилось.

Диагноз, как она позже узнала от усталой медсестры, был прост до банальности: обморок на нервной почве. С Вассой такое случалось.

Впервые это случилось десять лет назад, на похоронах матери. Мир не потемнел тогда – он просто выключился, словно кто-то щёлкнул выключателем. Осталось лишь тёплое, дрожащее объятие отца и чувство, что так, в небытии, можно спрятаться от любой, даже самой чёрной боли. С тех пор этот механизм срабатывал в самые критические моменты, отключая её, как аварийный клапан, и спасая хрупкую внутреннюю систему от полного разрушения.

Школьный психолог, женщина с вечно озабоченным лицом, видела причину в «трудностях выбора жизненного пути и подростковой тревожности». Васса знала: та женщина заблуждалась. Не намеренно. Она просто не могла понять, что Васса была не слабой, а слишком тонко чувствующей. Её мир был соткан не из фактов, а из полутонов, отзвуков и привкусов. Она могла расплакаться от старого, всеми забытого чёрно-белого фильма, где герой просто молча смотрел в окно. Могла просидеть час на полу, слушая, как Роберт читает свои наивные, честные и корявые стихи, чувствуя при этом, как сердце медленно и сладко разрывается от всеобъемлющей, невыразимой тоски.

Она влюбилась в него не за правильные черты или острый ум, а потому, что в его тёмно-зелёных глазах видела отражение той же тихой, неслышной боли, которую носила в себе. Он был таким же чужим, как и она. Только он носил свою чуждость молча, как доспехи, а она – как открытую рану.

Васса была дочерью простого модельера – человека, чей талант всегда чуть-чуть не поспевал за временем и чуть-чуть не дотягивал до настоящего успеха. Её мать, Алиса Вэрндж, режиссёр-документалист, умерла от внезапного сердечного приступа, оставив после себя не славу, а папки со сценариями так и не снятых фильмов о простых людях, да сбережения, смешные для мира большого кино. Все эти деньги, вырученные с проката её тихих, честных работ, отец, не раздумывая, вложил в обучение дочери.

«Твоя мама мечтала, чтобы у тебя были крылья. Чтобы ты могла выбирать, а не чтобы жизнь выбирала тебя», – говорил он, засиживаясь ночами над эскизами для местного ателье, где его ценили, но мало платили. Он дотянул до её выпускного, но цена этого подвига была написана на нём самом: в потёртых локтях единственного приличного пиджака, в стареньком автомобиле, вечно кашлявшем на подъёмах, в тихом, почти неслышном вздохе, вырывавшемся у него, когда он думал, что дочь не слышит.

Васса знала с жуткой, давящей ясностью: каждое её присутствие в сияющих коридорах элитной школы оплачено не деньгами, а чьей-то несбывшейся мечтой и чьим-то ежедневным, негромким подвигом. Это знание давило тяжелее любых учебников и было причиной тех самых «обмороков» – её психика время от времени просто отключала питание, не в силах выдержать напряжение этого долга.

Её стройная фигура, тёмные волосы, уложенные в небрежный, но оттого лишь более элегантный «маллет», и глаза цвета старого, тёплого янтаря выдавали в ней не просто красивую девушку, а натуру глубокую и ранимую. Её внутренняя жизнь была неизмеримо богаче и сложнее той, что виднелась снаружи.

Дверь палаты скрипнула. Вошёл отец. Иван Вэрндж казался ещё более осунувшимся. Его глаза, обычно такие живые, когда он говорил о тканях и крое, были потухшими.

– Дочка… Ну как ты? – голос его сорвался.

– Пап, я… в порядке, вроде. Просто… знаешь, опять это самое, – сказала она, пытаясь улыбнуться. Улыбка вышла кривой и вымученной.

– Что случилось-то? Вчера звонок из больницы… Я думал, умру на месте, честное слово. Опять эти… нервы?

Она кивнула, не в силах объяснить, что на этот раз всё было иначе. Не просто перегрузка. А будто кто-то насильно выдернул вилку из розетки её сознания.

– Артур звонил, – сказал отец, садясь на стул и беря её руку в свои грубые от работы пальцы. – Он в порядке, но… у него, говорит, проблемы. И Роберт тоже. Вы что, втроём…

– Не знаю, пап, – перебила она, и в голосе впервые зазвучала лёгкая, почти истеричная нотка. – Честно, не знаю. Мы были на выпускном, а потом… потом как в тумане. Я ничего не помню! Вообще ничего!

Отец сжал её руку сильнее.

– Ладно, ладно… не топи. Главное – жива-здорова. Остальное как-нибудь разберёмся.

Но по его лицу она видела: он боится. Боится не за её здоровье, а за то тёмное, необъяснимое «что-то», что ворвалось в их жизнь.

Звонок разорвал тягучую тишину комнаты, заставив Роберта вздрогнуть. На экране светилось имя: Артур. Голос в трубке был сдавленным, неестественным:

– Роберт! Произошло нечто… непонятное.

Роберт знал этот тон. Артур так говорил только тогда, когда мир давал серьёзную трещину. Когда привычные правила переставали работать. Сам Роберт ещё не пришёл в себя после утреннего кошмара с книгой. Рубашка, испачканная чужой кровью, лежала свёрнутой в углу, словно немое обвинение.

– Что? Ты где?

– Я очнулся на кладбище, Роб. На кладбище!!! С дырой в руке, – голос Артура на мгновение сорвался, выдав боль и страх. – А Васса, как я только что узнал, в больнице. Мы не влипли. Мы провалились во что-то… И дна не видно.

В трубке воцарилась пауза, густая и тяжёлая, как дым. Потом Роберт странным, отстранённым голосом произнёс:

– Я… я даже не помню, как мы расстались. Мы же хотели уйти…

– Помню, мы вышли в переулок за кафе, – механически, словно заученную фразу, выдавил из себя Артур, и эти слова заставили его похолодеть ещё сильнее. – Потому что… потому что эти ублюдки, Тревор и его шавки, начали к Вассе приставать. Мы встали между. А дальше… дальше пустота.

Их разговор прервал резкий звук ключа в двери. Вернулись родители.

Последовавший скандал, заведённый миссис Лорой Коспий, был отработанным спектаклем с привычными декорациями: её голос, заострявшийся до визга, глаза, горящие праведным гневом и страхом одновременно.

– Роберт Коспий, почему ты не отвечал на звонки?! Меня чуть инфаркт не хватил! Я уже думала, тебя сбила машина…

Она не давала вставить слово, её слова сыпались, как град. Отец, мистер Леброн Коспий, вечный заложник этого холодного брака, отмалчивался в стороне, лишь изредка бросая на сына взгляды, полные усталости, тоски и полного бессилия. Он стоял сгорбившись, руки в карманах, будто стараясь стать как можно меньше и незаметнее.

– И почему твой костюм… Боже мой, он же весь в грязи! Разорван! И это… это кровь?! Ты ранен?!

Его вмешательство было коротким: «Кто это был? Я им…» Фраза повисла в воздухе, недосказанная. Угроза, лишённая даже призрака силы.

Роберт солгал. Чужим голосом он произнёс историю про «бродяг», напавших после вечеринки. И пока слова срывались с его губ, он чувствовал, как ложь обволакивает его изнутри липкой, ядовитой плёнкой. Он всегда презирал ложь, считая её первым и верным признаком разложения. Для него слова были либо правдой, либо молчанием. Всё остальное – гниль.

Теперь он понимал страшную истину: иногда ложь – это не трусость, а последний окоп, из которого пытаешься защитить близких от правды. От правды, которая может оказаться страшнее любого вранья. Но от этого не становилось легче. Каждое произнесённое слово «бродяги» отдавалось в нём фальшью, за которой скрывалась тёмная бездна того, что он мог совершить.

– Всё с тобой понятно, – махнул рукой мистер Леброн и, бросив на жену взгляд затравленного зверя, пошёл на второй этаж, в свою комнату-убежище.

– Коспий старший! Мы не закончили! – крикнула ему вслед Лора, но сама уже выдыхалась. Гнев сменялся тревожной, утомлённой озабоченностью. Она ещё немного поворчала, погрозила Роберту пальцем, но пыл её угас, сменившись привычной усталостью от жизни, которая никогда не шла как надо.

Когда они ушли, Роберт остался один. Тишина теперь казалась ему громкой, наполненной эхом собственной лжи и шёпотом проклятой книги наверху.

Больница встретила его запахом антисептика и тихим гулом чужой беды. Он чувствовал себя посторонним в мире белых халатов и стерильной чистоты. Здесь всё было под контролем и имело объяснение. В отличие от хаоса в его голове.

Артура он нашёл в процедурном кабинете. Друг сидел на кушетке, свесив ноги, и смотрел на раненую ладонь. Смотрел так, будто это был неисправный механизм, который нужно починить. Аккуратные чёрные швы на руке казались живыми, словно жуки, впившиеся в кожу.

– Привет, калека, – попытался пошутить Роберт, но шутка прозвучала плоско и фальшиво.

Артур поднял на него глаза. В них не было ни юмора, ни обычной упрямой злости. Лишь усталость и немой вопрос.

– Доктор сказал – похоже на падение. Или удар обо что-то острое, но не слишком, – начал Артур, и его речь, обычно уверенная, теперь была прерывистой, усыпанной словесным сором. – Камень, типа. Или битое стекло. Я ему, чёрт возьми, я же не помню! А он смотрит, как на идиота. Или на наркомана.

– А Васса? – спросил Роберт, опускаясь на стул рядом.

– Палата шесть-шесть-шесть. Зловеще, да? Отец её здесь, говорит, в порядке она. Просто… ну, её штука.

Они помолчали. Звуки больницы – шаги, звон стекла, приглушённые голоса – казались теперь неестественно громкими.

– Роб… – начал Артур и замолчал, ковыряя здоровой рукой край бинта. – Ты… ты ничего? То есть… ну, в смысле…

– Я в порядке, – быстро сказал Роберт. Слишком быстро. Он видел, как Артур напрягся, почуяв фальшь. Тот мог быть неуклюжим в словах, но был гением в языке тела – это его баскетбольное чутьё, умение видеть движение противника прежде, чем тот его начал.

– Ладно, – только и сказал Артур, но в этом слове была тонна недоверия.

Палата № 666 оказалась маленькой и безликой. Васса, уже собиравшая вещи, встретила их не испуганной девочкой, а собранной и бледной. В её янтарных глазах читалась не паника, а холодная, ясная решимость докопаться до истины, какой бы горькой она ни была.

– Вы хоть что-нибудь помните? – спросила она, переводя взгляд с забинтованной руки Артура на бледное лицо Роберта. – Хоть что-то? А то я… у меня совсем пусто.

Её речь, обычно плавная, была усыпана нервными «ну» и «вот» – словно она нащупывала слова в темноте.

– Только переулок, – повторил Артур, сжав кулак здоровой руки. – И чувство… будто нас загнали в угол. И… блеск. Что-то блеснуло в руках у одного из них. Как стекло. Или лезвие. И всё. Конец. Тьма.

Их взгляды встретились, и в воздухе повисло невысказанное, самое страшное предположение: раз они втроём ничего не помнят, значит, их память стёрли. Аккуратно и тщательно. А раз Васса в больнице, Артур ранен, а Роберт… Он не стал рассказывать, в каком состоянии пришёл домой, но тень в его глазах говорила сама за себя – его ночь была не лучше.

– Завтра, – твёрдо, почти жёстко сказал Роберт. Его фраза прозвучала чётко, без единого лишнего звука. – В два. На нашем месте. Надо разобраться. Пока это не разобралось с нами.

Он видел, как Артур и Васса переглянулись. Его тон, его манера говорить – без единого «ну» или «э-э-э» – в этой ситуации казалась почти пугающей. Слишком контролируемой. Слишком… не такой, как у них. Но они кивнули. Они привыкли слушать, когда говорит Роберт.

Их место было не точкой на карте, а состоянием души. Укромный уголок на берегу реки Эмбер, в пяти милях от давящих стен Робертэйлса, они в шутку, ставшей серьёзной, назвали «Робвасарт» – сплетя первые слоги своих имён в единое слово. Здесь они были не тремя белыми воронами из элитной школы. Не сыном сапожника, стипендиатом и дочерью модельера. Здесь они были просто Робом, Вассой и Артуром. Единственной точкой отсчёта в хаотичном мире.

Роберт приехал первым, оставив велосипед в высокой траве. Полчаса он просто сидел на песке, глядя, как вода уносит солнечные блики, пытаясь собрать воедино обрывки воспоминаний, ядовитый шёпот книги и то сладкое, отвратительное чувство правоты, которое она в него впрыснула. Шрам на пальце пульсировал.

Артур подкатил следом, его обычно прямая осанка была сломлена не столько болью, сколько гнетущим чувством беспомощности. Он слез, поставил велосипед и тяжело вздохнул.

– Ну, вот. Приехал. А мог бы и не приехать с такой-то рукой, – заворчал он, скорее по привычке. – Трястись по этим колдобинам… Ой, мамочки.

Васса на своём бледно-розовом велосипеде с корзиной появилась через пять минут после двух, что вызвало у Артура кривую усмешку:

– А ещё говорят, мужчины вечно опаздывают! Вот, типа, смотри!

– Извини, – смущённо сказала Васса, сходя с велосипеда. – Отец волновался. Не хотел отпускать, честное слово.

Они сидели треугольником на ещё холодном песке. Тишина между ними была не комфортной – густой и натянутой, как струна. Её разорвал Артур, не в силах больше терпеть.

– Ладно. По косточкам, что ли. Я помню, как мы вышли в переулок, потому что Тревор начал свой цирк. К Вассе. Роберт встал между. Я – рядом. Потом… потом один из его прилипал что-то достал. Из кармана. Или из-за пазухи. Блеснуло. Резко. И всё. Тьма. Потом я уже на кладбище.

– Блеснуло? – переспросил Роберт так тихо, что слова едва долетели до друзей, заглушённые шумом реки.

– Да, чёрт возьми! Как стекло! Или лезвие! Я ж говорю! – Артур разгорячился, его слова понеслись быстрее и запутаннее. – И дальше… пустота. А потом я уже лежу на кладбище с этой… – он махнул забинтованной рукой. – И не помню, блин, как там оказался! Вообще ни-че-го!

Васса обняла себя за плечи, будто ей внезапно стало холодно.

– А я помню… я помню, как ты, Роберт, резко дёрнулся вперёд. Будто… будто толкнул кого-то. Или рванулся на того, кто блеснул. И как Артур закричал. Не от боли. От… от ярости, что ли.

Роберт медленно поднял голову. В его всегда ясных зелёных глазах плескалось что-то тёмное и чуждое. Он видел не их, а ту сцену из зеркала-страницы. Себя. Осколок. Распластанную фигуру. Чужой зелёный свет в собственных глазах.

– Книга… – начал он и замолчал, сглотнув ком в горле. – Книга говорит, что я защищал вас. Что я сделал то, что должен был.

Наступила мёртвая тишина. Даже Артур замолк, уставившись на него.

– Какая книга? – насторожился Артур. Его голубые глаза сузились. Он говорил медленно, отчеканивая каждое слово, отбросив все свои «типа» и «ну».

Роберт не ответил. Он смотрел куда-то сквозь них, через реку, сквозь время. Картина складывалась в чудовищный пазл. Блеснуло. Кто-то достал оружие. Он бросился вперёд. Артур крикнул. Чтобы спасти друга, он готов был стать палачом. Книга не лгала. Она просто показывала ему правду, вырванную из контекста и отполированную до ослепительного, кровавого блеска – точно тот осколок в его руке. Он действительно защищал. Но что именно он сделал? И почему Артур, который должен был быть рядом, очнулся один, в другом конце города, с раной, похожей на след от падения? Будто его отшвырнуло с силой. А что за сила могла стереть память у троих человек одновременно и разбросать их, словно кукол после спектакля?

– Роберт? – осторожно позвала Васса, словно будила спящего, и в её голосе была такая тревога, что он вздрогнул и вернулся.

Он посмотрел на них. На испуганное, но полное доверия лицо Вассы. На собранное, готовое к бою лицо Артура, под которым сквозила та же растерянность. Они ждали от него лидера. Объяснения. Спасения. Их словесная шелуха, нервы и грубая прямота делали их только настоящими. А он… он уже чувствовал, как внутри что-то меняется. Как та трещина в его душе заполняется чем-то холодным, твёрдым и чужим.

– Ничего, – солгал он во второй раз за день, и на этот раз ложь обожгла горло, как кислота. Он произнёс это чётко и ясно, без единого срыва. – Просто… голова. Надо всё хорошенько обдумать. Поодиночке. Каждому.

Он видел, что они не верят. Но поверить в ту правду, что проступала сквозь туман его памяти и обретала чудовищные очертания, было в тысячу раз страшнее. Он не мог вовлечь их в это. Не сейчас. Пока сам не поймёт, с чем имеет дело.

Он поднялся, отряхнул песок с джинс. Они молча последовали его примеру. Никто не сказал «пока». Они просто разъехались в разные стороны, унося с собой не разгадку, а тяжёлый, невысказанный вопрос, повисший между ними.

А в его рюкзаке, брошенном у колеса велосипеда, книга «Гемптамонтракс» на миг издала тихое, почти неслышное тепло – словно одобрительно похлопала по плечу. Правильный выбор. Первый из многих. Просто открой…