Читать книгу Эльстарион. Гемптамонтракс - - Страница 4

Три кровати в трёх разных домах, три острова в одном море страха.

Артур лежал на спине, уставившись в потрескавшийся потолок. Забинтованная ладонь пульсировала тупой, назойливой болью – единственное, что связывало его с той ночью. Он ненавидел неведение. Физика учила: у каждого действия есть причина и следствие. Но здесь цепь разорвалась. Было следствие – эта рана, этот холод глины под ногтями. Но причина исчезла в пустоте. Его мышцы, привыкшие к чётким движениям на площадке, бессильно сжимались под одеялом. В голове крутилось не словами, а обрывками ощущений: вспышка в переулке, толчок, чужой крик – Роберта? Или Вассы? Мысли путались, превращаясь в бессвязный внутренний поток: «Ну вот, отличные дела… Рука как у подопытного кролика. И голова пустая. Как так-то? Надо было бить сразу… Но что было-то? Чёрт!»

Он перевернулся на бок, и взгляд упёрся в шкаф. На полке стояла потрёпанная форма баскетбольной команды «Непобедимые йети». Артур представил себя на поле: тень скользит рядом, и он, не раздумывая, выставляет локоть, блокирует, защищает свою зону. Но та ночь была другой игрой – с неизвестными правилами и невидимым мячом. Возможно, он и тогда рефлекторно выбросил вперёд локоть. Возможно, он во что-то врезался. И от этой мысли становилось одновременно стыдно и… правильно. Последнее чувство пугало больше всего. Артур зарылся лицом в подушку, пытаясь заглушить внутренний хаос.

Васса укрылась с головой, пытаясь удержать в памяти ускользающие образы. Её страх был иным – тихим, проникающим в каждую клеточку. Она боялась не столько случившегося, сколько того, что могло произойти с ними. И того странного, отчуждённого взгляда Роберта у реки. В её памяти всплывали не события, а всплески чувств: волна панического ужаса, сменившаяся необъяснимым, блаженным спокойствием перед отключкой, а потом – пустое одиночество больничной палаты. Она ловила эти обрывки, как бабочек, пытаясь сложить из них картину, но они рассыпались в прах. Её пальцы теребили край подушки. Васса думала о маминых неснятых фильмах – о том, как правда часто прячется не в крупных планах, а в дрожании руки, в недорисованной тени. Их правда теперь была такой тенью.

Она прислушивалась к звукам в доме: скрип половицы в коридоре, где отец, Иван, уже наверняка не спал, тиканье кухонных часов. Каждый шум казался предвестником новой беды. Васса представляла, как откроется дверь и войдут люди в униформе – полицейские, врачи. Те, кто придёт за правдой, которую она не могла дать, потому что сама её не знала. Или – что было хуже – войдёт Роберт с тем же пустым, отстранённым взглядом и спросит о том, о чём она боялась даже думать.

Роберт сидел на кровати, спиной к стене, и пытался читать. В руках у него была толстая книга в тёмно-синем переплёте – «Потоки неистовых…» И́льмана Аля Ко́шнильсена, его любимого философа-натуралиста. Обычно строки о вечном движении воды и внутреннем покое успокаивали его, давая точку опоры. «Река не борется с камнем, – гласила одна из заповедей Кошнильсена. – Она его обтекает, точит веками, превращает в песок. Насилие – это тупик природы». Сегодня же буквы плясали перед глазами, сливаясь в серую, бессмысленную массу. Мозг отказывался впитывать мудрость о гармонии. Внутренняя река была отравлена, а тишина оглушала ядовитым шёпотом. Он доносился с пола, где в луче утреннего солнца лежал рюкзак. Роберт знал, что внутри. Это знание жгло его изнутри, словно проглоченный уголь.

Он швырнул книгу Кошнильсена в угол. Та упала с глухим стуком, раскрывшись на странице с иллюстрацией мирного водопада. Контраст был издевательским.

Он не помнил, когда уснул. Сознание вернулось резко, с чувством, будто он падает. Сердце колотилось. Первым делом взгляд метнулся в сторону стола – к тёмному, немому рюкзаку, невероятно тяжёлому своим присутствием. Горло пересохло. Роберт спустился вниз, в туалет, движимый простой животной нуждой и пытаясь отогнать навязчивые образы.

Именно тогда он услышал голос – металлический, бездушный голос диктора городского радио, доносившийся с кухни.

«…продолжаем расследование инцидента в центральном районе. Напомним, прошлой ночью после выпускных торжеств в кафе «У Глории» было совершено жестокое нападение. Пострадавший, восемнадцатилетний местный житель, с проникающим ножевым ранением живота был доставлен в больницу Святого Варфоломея. Его состояние врачи оценивают как крайне тяжёлое, коматозное. Личность нападавшего или нападавших неизвестна. Полиция просит отозваться возможных свидетелей…»

Воздух на кухне сгустился. Роберт замер в дверном проёме, не в силах пошевельнуться. Сквозь арочный проход он видел спину отца, сгорбленную над чашкой кофе, и профиль матери, застывший в немом ужасе.

– Леброн, ты слышал? – голос Лоры был сдавленным, почти шёпотом, но каждый звук резал слух, как стекло. – Это же сын Томаса Грейвса… Тревор. Его пырнули. Врачи говорят, шансы… шансы невелики. Он может не очнуться.

Она сделала паузу, и её следующий шёпот прозвучал ещё тише.

– Вчера звонила миссис Грейвс. Спрашивала, не знает ли Роберт, что произошло. Сказала, что сын в тяжёлом состоянии… Я сказала, что, конечно, Роберт ничего не знает. Он бы всё нам рассказал.

Отец, Леброн, что-то пробормотал в ответ – неразборчивое, усталое:

– Молодёжь… пьянка… сами разберутся…

Но в его тоне не было убеждённости, лишь привычная покорность перед любым горем, пришедшим извне.

Но Роберт уже не слушал. Мир сузился до двух вещей: гулкого биения крови в висках и тяжёлого, почти живого тепла, которое вдруг исторг из себя рюкзак наверху. Это было не звуком, а ощущением – волной, прошедшей сквозь этаж и ударившей его в солнечное сплетение. Книга отреагировала на новость. Как хищник на запах крови.

Он не побежал – его вырвало наверх силой этого внутреннего толчка. Дверь в комнату захлопнулась. Роберт схватил рюкзак и вытряхнул книгу на кровать. Переплёт пульсировал в такт его бешеному сердцу.

– Ты! – выдохнул он, впиваясь пальцами в кожу обложки. – Это ты! Это из-за тебя! Он же… он в коме!

Ярость была искренней, отчаянной. Но в ней уже не было ужаса первого открытия. Была жгучая, беспомощная злоба на себя, на книгу, на весь мир, который позволял Треворам существовать, а потом карал тех, кто решился дать отпор.

И книга ответила. Не на странице. Внутри. Голос был тихим, спокойным, без единой ноты злорадства. Лишь констатация факта:

«Ты защищал жизнь своих друзей от того, кто не видел в ней ценности. Ты уравнял шансы. Разве это зло? Это – высшая справедливость. Суровая и неотвратимая, как закон природы. Ты применил его впервые. И мир стал безопаснее».

– Он в коме! – мысленно закричал Роберт, сжимая книгу так, что костяшки побелели. – Я не хотел… Я не знал! Я не собирался…

«Гемптамонтракс» продолжала шептать:

«Ты хотел остановить угрозу. Ты остановил. Идеально. Свидетелей нет. Полиция бродит в потёмках. Твои друзья целы. Их будущее не сломано. А его… его будущее было направлено на то, чтобы ломать других. Ты – не палач. Ты – хирург, вырезающий раковую опухоль. Испытывать сожаление – естественно. Это признак твоей человечности. Но не позволяй сожалению затмить правду: ты был прав. Ты спас невинность Вассы и будущее Артура. Разве это не стоит одной испорченной жизни?»

Шёпот был подобен наркотику. Он не стирал вину – он трансформировал её в нечто иное: в тяжёлое, мрачное бремя избранности. В долг, оплаченный кровью. И в самой глубине, в том тёмном уголке души, где годами копилась ярость на безнаказанность Тревора и ему подобных, эта логика находила отклик. Слабое, стыдливое, но – согласие. Да, он защищал. Да, Тревор этого заслуживал. Разве нет?

Роберт опустил книгу. Дрожь в руках постепенно утихла, сменившись каменной, пустой усталостью. Он не мог оставаться один с этим. Ему нужны были Васса и Артур. Не чтобы признаться – о, нет. Признание погубит их всех. Но чтобы увидеть их живыми, невредимыми. Чтобы своими глазами убедиться: цена, которую он, возможно, заплатил, не была напрасной. Чтобы почувствовать хоть тень оправдания в их взглядах.

Он позвонил.

Васса подняла трубку на третьем гудке. На фоне слышался навязчивый вой пылесоса.

– Роберт? Всё в порядке? – её голос звучал натянуто, искусственно-бодро.

Она пыталась замыть тревогу уборкой, с головой уйдя в монотонный ритуал, оттирая пол до блеска, как будто могла стереть и пятно страха в памяти. В её ушах ещё стоял гул больницы, а перед глазами плясали родимые пятна на потолке палаты.

Артур ответил хрипло, отдышавшись.

– Да? Что случилось? – он косил траву триммером, и в монотонном рёве мотора тонуло его беспокойство.

Каждое движение инструмента было попыткой срезать непонимание, найти в физическом усилии, в вибрации, отдававшейся в руках, хоть какую-то ясность. Рука под бинтом ныла, напоминая о нарушенном законе причинности.

Роберт говорил чётко, без эмоций, словно зачитывал инструкцию или отдавал приказ.

– Встречаемся. Сегодня. В пять. В кафе «У Глории». Надо поговорить. Очень.

В их голосах он услышал ту же усталость, тот же страх. Но также – безоговорочное доверие. Они согласились, не задав лишних вопросов. И это доверие обожгло его сильнее любого обвинения.

Перед выходом он долго смотрел на «Гемптамонтракс», лежащую на кровати. Книга будто ждала. Затем, с решимостью обречённого, сунул её в рюкзак. В момент, когда переплёт коснулся спины через ткань, он почувствовал лёгкое, почти невесомое тепло, будто к телу приложили грелку. Не жар, а глубокое, пульсирующее согревание. Оно не успокаивало – оно бодрило, тонизировало, как глоток крепкого кофе, выводя на боевую готовность. По дороге, пока он крутил педали, в голове иногда проскальзывали обрывки мыслей, не его собственных: «…правильный путь… они не поймут… но поймут потом… когда увидят, что иного выхода не было…» Шёпот был едва уловим, вплетённым в шум ветра и стук колёс, и от этого ещё неотвязней.

Они встретились у кафе, вернее, у того, что от него осталось – у чёрного, дымящегося остова. Картина была сюрреалистичной и зловещей: пожарные рукава, валявшиеся как утомлённые змеи, едкий запах гари, врезавшийся в одежду, толпа зевак, снимающих на телефоны. И Глория Андерсон, бывшая мэр, сидевшая на обочине в дорогом, теперь испачканном пеплом и сажей костюме, с лицом, на котором читалось не горе, а абсолютное крушение всех расчётов, всей выстроенной карьеры и влияния. Она смотрела на руины своего «бизнес-дитя», и в её глазах не было слёз – лишь пустота и холодная ярость, ищущая виноватого.

Друзья стояли, поражённые, чувствуя себя чужими на этом спектакле чужого краха. Но Роберт почти не видел пожара. Его взгляд, будто на прицеле, выхватил в глубине переулка, за пеленой сизого дыма, фигуру. Высокую, неподвижную, закутанную в длинное, невзрачное, землисто-серое одеяние, скрывавшее всё, кроме набалдашника посоха, тускло поблёскивавшего в копоти. И снова – бледное лицо под капюшоном, обрамлённое седой, почти белой бородой. Тот самый старик из кафе. Тот, что выдохнул что-то в кувшин. Старик медленно, с неземным спокойствием повернулся и стал удаляться вглубь переулка, не обращая внимания на хаос позади.

«…кто… это не… не часть плана… странно… неучтённая переменная…»

В голове Роберта, поверх его собственных мыслей, проскользнул растерянный, почти механический шёпот книги. Он прозвучал так, будто кто-то листал внутренний каталог, проверял инструкции и не находил совпадений. Шёпот был лишён привычной уверенности, в нём мелькнула трещина недоумения, и это испугало Роберта больше, чем сама фигура. Потом голос пропал, словно его выключили.

– Ребята, смотрите! – Роберт махнул рукой и, не объясняя, рванул на велосипеде вдоль переулка, объезжая лужи с пеплом.

Артур и Васса, переглянувшись в немой панике, помчались следом. Они не видели старика, только исчезающую вдалеке, за поворотом, спину Роберта. Погоня, стремительная и безрассудная, привела их к знакомым, всегда запертым, а теперь почему-то приоткрытым, мрачным кованым воротам «Робертэйлской усыпальницы». Роберт уже стоял перед ними, тяжело дыша, – след потерян. Старика будто и не было. Калитка слегка поскрипывала на ветру, словно дразня.

– Роберт, ты с ума сошёл? – Артур поставил велосипед, его голубые глаза сверкали возмущением и беспокойством. – Там Глория чуть не в обмороке, весь город сбежался, а ты за каким-то призраком гоняешь! Какой-то старик! Может, тебе показалось? Дым, нервы…

– Я видел его. Того самого старика из кафе. В сером. Он смотрел на пожар и ушёл сюда, – Роберт говорил отрывисто, его взгляд лихорадочно блуждал по кладбищенским аллеям, заросшим крапивой и репейником. – Тот, что был тогда, в углу. Он что-то сделал с напитком…

– Какой старик? Ты нам про него ничего не говорил! – Васса обняла себя, почувствовав внезапный озноб, не связанный с сырым ветром. – Роберт, может, тебе плохо? Мы надышались дыма… У тебя глаза…

– Со мной всё в порядке! – резко, почти грубо оборвал он, и в его тоне прозвучала непривычная, металлическая жёсткость. – Вы мне не верите? Хорошо. Тогда давайте зайдём. Надо же наконец разобраться, что с нами произошло. И место – то самое. Здесь Артур очнулся.

Книга в рюкзаке отозвалась лёгким, одобрительным теплом, словно погладила его: «Молодец. Веди их!»

Они вошли, поддавшись не столько его аргументам, сколько силе его воли, которая в последние сутки стала ощутимо твёрже, грубее, словно закалилась в невидимом пламени той ночи. Он шёл впереди, и его спина казалась им теперь не просто спиной друга, а щитом, за которым можно укрыться, или стеной, отделяющей от чего-то ужасного.

Внутри было ещё мрачнее, чем они помнили. Заброшенные, покосившиеся надгробия, оплетённые колючим диким виноградом и плющом, будто сама земля пыталась скрыть, поглотить старые кости и тайны. Ветер усиливался, нагоняя рваные, свинцовые тучи, крадя последние лучи солнца. Начал накрапывать холодный, колючий дождь, от которого не спасала лёгкая одежда. Они были не готовы – Артур в чёрной майке и шортах, Васса в ярком красном пиджаке, Роберт в сером худи с зелёной надписью «Робертэйлс по жизни». Вода мгновенно пропитала ткань, вызывая озноб, но физический холод был не самым страшным. Страшнее было чувство, что они не просто забрели на старое кладбище, а шагнули в ловушку, расставленную временем или чем-то похуже.

Они бродили среди могил, не зная, что ищут. Только Роберт чувствовал лёгкое, нудное тяготение, исходившее от книги в рюкзаке, словно компас, стрелка которого намагнитилась и залипла на одной точке – где-то в глубине этого моря камней и забвения.

– Может, разделиться? – предложил он наконец, срывая с губ солёные капли дождя. Голос его звучал неестественно спокойно. – Искать будем до второго пришествия.

– Я… я одна не пойду, – тихо, но с непреклонной твёрдостью сказала Васса. В её янтарных глазах читался неподдельный, животный страх, далёкий от театральности. Она посмотрела на Роберт, и в её взгляде было что-то новое – не только доверие, но и мольба о защите. – Не оставляй меня.

– Ладно, пойдёшь со мной, – кивнул Роберт.

В его голове мелькнула мысль: вдруг он сможет ей что-то сказать, подготовить, предупредить? Но что? Как рассказать о шёпоте? О тепле за спиной? О том, что он, возможно, уже не тот Роберт, которого она знала?

Артур, хмурясь и потирая больную руку, направился в сторону наиболее древних, полуразрушенных склепов, чьи крыши провалились, а двери зияли чёрными, как пустые глазницы, дырами.

– Кричите, если что найдёте! – бросил он им вслед, пытаясь привычной грубоватой шуткой заглушить нарастающую, тошнотворную тревогу. – Только не целуйтесь там! А то потом опять в обморок падать будете!

Оставшись вдвоём, они молча шли под дробным стуком дождя по мшистым дорожкам. Роберт пытался говорить о чём-то постороннем – о матери, о её вечных упрёках, о планах на лето, но слова звучали фальшиво, как заученная роль. Васса почти не слушала. Она смотрела на его профиль, на капли, стекающие по щеке, на ту новую, чужую твёрдость в сжатых губах. И её переполняло странное, противоречивое чувство – смесь страха, жалости и той самой, давней, тихой любви, которая теперь казалась опасной и неуместной, как цветок, пробившийся сквозь асфальт на поле битвы. На повороте аллеи, под сенью огромного, полузасохшего клёна, чьи листья шелестели словно тысячи зловещих шёпотов, она внезапно, импульсивно, встала на цыпочки и быстро, несмело, почти по-детски, поцеловала его в мокрую, холодную щёку.

Роберт вздрогнул и отшатнулся, будто его ударили током или облили кислотой. Не от отвращения – от неожиданности и от жгучего осознания, насколько этот невинный, тёплый жест был далёк, чужд той тёмной, кровавой реальности, в которую он погрузился. Между её миром и его теперь стояла стена из стекла, заляпанного грязью. Он видел её, но не мог коснуться, не запачкав.

– Я… я по-дружески! – поспешно, сдавленно проговорила Васса, её лицо и шею залила алая краска смущения и досады на саму себя. – Просто… чтобы взбодрить. Ты выглядишь… как будто тебя нет.

Их неловкое, тягостное молчание разрешил далёкий, приглушённый дождём крик Артура, донёсшийся сквозь шум листвы и ветра:

– Эй! Идите сюда! Кажется, я нашёл!

Голос его звучал не триумфально, а напряжённо, настороженно.

Они побежали на зов, спотыкаясь о корни и могильные плиты. Артур стоял перед небольшим, частично обвалившимся склепом из тёмного, почерневшего от времени камня. Дверь, обитая кованым, поржавевшим железом, была приоткрыта ровно настолько, чтобы внутрь мог пролезть человек. Над входом, под навесом из камня, еле читалась выщербленная временем и дождями табличка: «Место упокоения Руговорда Рондайка. N —1854».

Дверь скрипнула, пропуская их внутрь, будто в пасть. Воздух был спёртым, пыльным, густым, пахнущим не просто сыростью и тлением камня, а чем-то ещё – сладковатым, приторным и отталкивающим одновременно, как запах разложения, смешанный с ароматом засохших трав.

– Фу… Как тут дышать? – вырвалось у Вассы, и она прикрыла нос и рот рукавом пиджака, её взгляд, привыкший к красоте и гармонии, с ужасом скользнул по каменному, покрытому слоем пыли и плесени полу. – Что это? Красные… пятна?

Роберт, превозмогая внезапный спазм в желудке, наклонился. Пятна были тёмными, бурыми, в некоторых местах – почти чёрными, впитавшимися в породу. Он коснулся пальцем одного из них, большего. Шероховатая, въевшаяся в камень субстанция.

– Кровь, – тихо, без интонации сказал он. – Похоже, очень старая. Выцвела.

Он указал на несколько других, ближе к стене.

– Но не только старая.

Там были более свежие, тёмно-красные, почти бордовые брызги и размазанные следы, как будто кто-то недавно пытался оттереть или волочил что-то тяжёлое.

Его взгляд притянул объект в дальнем углу, в тени. Каменный жертвенник овальной формы, около метра в высоту, грубо, без изысков, вытесанный из тёмного, почти чёрного гранита, который, казалось, вбирал в себя скудный свет с улицы. На его вершине, вместо классической чаши, восседала скульптура льва – не гордого и величественного, а свирепого, примитивного, с оскаленной в беззвучном рыке пастью. Его каменный хвост не висел – он был неестественно выгнут и спиралью обвивал тело жертвенника, образуя глубокий, хорошо проработанный жёлоб. В центре, прямо перед львиной пастью, зияло идеально круглое, чёрное, как зрачок, отверстие. Вся конструкция не вызывала благоговения – она источала примитивную, зловещую мощь, атмосферу древнего и жестокого ритуала.

– Чёрт возьми… – прошептал Артур, разглядывая свою забинтованную ладонь, а затем – жёлоб на жертвеннике. Глаза его широко раскрылись. – Это он. Хвост. Форма раны… она идеально ложится в этот жёлоб. Словно отпечаток. – Он поднял на друзей бледное лицо. – Я здесь уже был. В ту ночь. Моя рука была здесь.

Он приблизился, игнорируя предостерегающие жесты и шёпот Вассы. Его лицо стало сосредоточенным, почти отстранённым, каким бывало во время разбора сложной задачи по физике. – Смотрите, здесь выемка в стене. Похоже на паз, как скрытый механизм или замок. Чтобы его открыть… – взгляд его, как у исследователя, упал на чёрное отверстие перед львиной пастью. – Без жертвы не обойтись. Логика проста и примитивна, но эффективна. Замок, ключ – кровь.

– Артур, нет! Не надо! Остановись! – крикнула Васса, инстинктивно делая шаг вперёд, чтобы схватить его.

Но было поздно. Артур, сжав зубы, с выражением человека, доказывающего теорему ценой собственной крови, резким движением подставил свою израненную ладонь под чёрное отверстие.

Раздался глухой щелчок из глубины камня, затем – тихое шипение, будто выпускали воздух. Артур вскрикнул – коротко, сдавленно – и дёрнул руку назад. Острый шип проткнул его ладонь снова. Яркая алая кровь немедленно хлынула из прокола, словно найдя русло, устремилась в жёлоб. Она побежала по спирали львиного хвоста, будто оживляя бездушный камень, и с тихим бульканьем скрылась в узкой щели у основания стены.

В тот же миг склеп содрогнулся. Не символически – физически. Задрожала земля под ногами, с потолка и стен посыпалась пыль, мелкие камни и куски штукатурки. Свет из приоткрытой двери затрепетал и исказился. С оглушительным, рвущим барабанные перепонки скрежетом часть задней стены – целая каменная плита – начала медленно отъезжать в сторону, открывая не просто нишу, а чёрный, поглощающий свет проём. Землетрясение, длившееся не больше десяти секунд, стихло так же внезапно, как и началось, оставив в ушах звон и в воздухе – облако едкой пыли.

В открывшемся пространстве, куда теперь устремился их взгляд, горели бледные, мерцающие зеленоватые огоньки, встроенные в стены на равном расстоянии друг от друга – не электрические лампочки, а похожие на болотные огни, холодные и неродные, отбрасывающие прыгающие, нервозные тени, которые искажали очертания предметов. В центре маленькой, скрытой комнаты стоял простой каменный саркофаг без крышки. В нём, на тленном ложе, лежали останки. Не просто кости скелета. Это было мумифицированное тело, обтянутое пергаментной, потемневшей до цвета старой меди кожей, в истлевшем, но ещё угадывающемся по крою одеянии тёмно-зелёного цвета с алым, сложным узором, напоминающим сплетённые ветви. Длинная, седая, почти белая борода, спутанная и покрытая пылью, спадала с подбородка до самого пояса мумии. Костлявая, сведённая посмертной судорогой кисть была прижата к груди, и в её пальцах, будто в последнем спазме, был зажат смятый, пожелтевший от времени клочок бумаги.

Роберт, преодолевая волну отвращения и мистического ужаса, сделал шаг вперёд, в зону зелёного свечения. Воздух здесь был ещё более спёртым, пахнущим прелой бумагой и металлом. Он осторожно, стараясь не коснуться самой мумии, вытянул листок из окостеневших пальцев. Бумага была тонкой, пергаментной, почти рассыпающейся по краям. Он развернул её с предельной аккуратностью. Почерк был угловатым, выведенным с сильным, почти рвущим бумагу нажимом, будто автор вдавливал слова не чернилами, а собственной яростью в саму плоть страницы. Текст гласил:

«Предвижу. Вы пришли. Вы украли Книгу. «ГЕМПТАМОНТРАКС» не артефакт – она священна. Она – ключ и замок одновременно. Воля, запечатанная в кожу и чернила. Не открывайте Железную Дверь. Цена будет вашей душой».

Последние слова были написаны с таким нажимом, что бумага порвалась.

Тишина повисла густая, как смола. Артур, стиснув зубы от боли, перевязывал окровавленную ладонь обрывком майки.

– А что это за «Гемптамонтракс»? – тихо спросила Васса, её взгляд метался между Робертом и дверью. – В записке о ней сказано…

Роберт вздохнул, чувствуя, как холодный ком подступает к горлу. Шрам на пальце слабо ныл.

– Это та книга, которую мы нашли здесь, в склепе. В ту ночь.

Роберт раскрыл её и протянул друзьям. И в тот же миг почувствовал лёгкий, почти невесомый толчок в пальцах – книга будто дёрнулась.

– Видите? Пустая.

Но страницы оказались заполнены. Крупным, почти детским шрифтом был напечатан текст, похожий на начало сказки: «В стародавние времена, когда реки текли вспять, а в лесах водились драконы, жил-был могущественный волшебник…»

Роберт, внутренне ошеломлённый, сделал вид, что проверяет другие страницы. Он понимал: книга намеренно показала им невинную маску. Ей не нужны были свидетели. Ей нужен был только он.

– Ничего нет. Только этот бред, – сказал Роберт, слишком быстро захлопывая фолиант, не подавая вида, что она только что была для него пустой.

– Священная книга? – Артур фыркнул, но в его смехе слышалась дрожь. Он потянулся к «Гемптамонтракс». – Отдайте эту «священную» макулатуру! Посмотрим, как она горит!

– Нет! – резко одёрнул Роберт, прижимая книгу к груди. Внутри переплёта пульсировало одобрительное тепло. – Это наша единственная зацепка. Она – ключ.

Он сунул книгу обратно в рюкзак. Молчание сгустилось снова, отягощённое новым, странным недоверием.

Артур первым нарушил молчание, стараясь говорить бодро, но голос дрожал и срывался:

– Бред сумасшедшего старика, – фыркнул он, избегая смотреть на саркофаг. – «Священна». Да кому она нужна-то, кроме нас? Наверное, чья-то больная шутка. Родители, может, сговорились? Устроили квест для именинника…

Но его глаза, широко раскрытые и бегающие, выдавали другое. Они с жадным, почти болезненным интересом искали в комнате ту самую «Железную Дверь», упомянутую в послании.

И нашли.

В глубине скрытой комнаты, прямо напротив входа, за саркофагом, в грубо обработанной каменной стене была вмурована дверь. Не деревянная, не каменная. Она была из тёмного, матового, не отражающего свет металла, похожего на литой чугун или что-то ещё более тяжёлое. На её поверхности, выгравированными крупными, простыми буквами, было начертано:

ЭЛЬСТАРИОН

– Вот и дверь… И надпись непонятная, – пробормотал Роберт, чувствуя, как холодный ком подступает к горлу. – «Эльстарион»? Что это? Код? Пароль?

– Может, аббревиатура? – неуверенно предположила Васса, всё ещё дрожа. Её ум, всегда ищущий скрытые смыслы, пытался работать, цепляясь за логику. Не получалось.

– Какие родители?! Какая шутка?! – голос Роберта сорвался, в нём прозвучала годами копившаяся ярость – на несправедливость, на эту игру, на их беспомощность. – Вы что, не видите?! Это не розыгрыш! Это проклятие! Нас втянули в какую-то древнюю, чёрную историю! И эта книга… – он стукнул кулаком по рюкзаку, – она – сердце всего! Она знала. Она вела нас сюда!

Он тряхнул рюкзаком. Книга внутри в ответ одобрительно замерцала тёплой волной.

– Всё! Надоело! Хватит! – рявкнул Артур, его терпение лопнуло. – Или уходим сейчас же и забываем эту дыру, или смотрим, что за дверью! Третьего не дано!

Не дожидаясь ответа, он стремительно шагнул к Железной Двери, схватился за массивную скобу-ручку и изо всех сил дёрнул на себя.

Дверь открылась беззвучно. Отсутствие скрипа и лязга было пугающе неестественным. За ней не было комнаты или коридора. Там была тьма. Не просто темнота. Это была плотная, почти осязаемая субстанция, словно чёрный бархат, натянутый в пространстве проёма. Она не отражала и не поглощала свет – она его пожирала. Зеленоватые огоньки склепа тухли, едва касаясь проёма. Эта тьма дышала безмолвием и обещанием.

И пока они стояли в оцепенении, глядя в эту всепоглощающую черноту, дверь из основного склепа с глухим, окончательным стуком захлопнулась сама собой. Звук был тяжёлым и металлическим, как удар гильотины.

Роберт смотрел на зияющую черноту портала. Мысль, отточенная и холодная, пронзила сознание: этот проход ждал. Ждал именно его. Все эти годы, пока книга лежала в склепе, портал дремал, как механизм с взведённым курком. И вот он, Роберт, взял книгу – и курок спустился. Ловушка захлопнулась.

Они оказались в ловушке – в каменном мешке между склепом безумного волшебника и тем, что скрывала Железная Дверь.

Выбора больше не было. Можно было лишь биться кулаками в запертую дверь или шагнуть вперёд.

Промокшие, перепуганные и израненные, друзья обменялись последними взглядами, полными немого ужаса. Васса инстинктивно вцепилась в руку Роберта – её пальцы были холодными. Артур, сжав рану сильнее, кинул:

– Давай, будь что будет!

Рюкзак на спине Роберта стал невыносимо горячим, а в голове пронёсся властный поток мысли: «Вперёд. Это единственный путь. Для них. Для тебя».

Сцепившись руками, они сделали шаг. Ещё один. И переступили порог.

Тьма приняла их мгновенно. Она обволокла со всех сторон, как чёрная паутина, погасив сознание, страх и память. Исчезло ощущение пола, тела рядом, собственного дыхания. Осталось лишь падение в бездну без направления и времени.

Последнее, что почувствовал Роберт перед отключкой, был не просто всплеск энергии. Это был яростный, всепоглощающий триумф, и её шёпот, теперь громкий и властный, заполнил всё его существо:

«ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ. НАЧИНАЕТСЯ ИСПЫТАНИЕ!»

А затем наступила тишина. Глубокая и абсолютная. Не как перед рассветом, а как в космической пустоте между угасшими звёздами. В ней не было ни надежды, ни страха – лишь ожидание.

Первый круг был пройден. Дверь захлопнулась. Теперь им предстояло узнать, что скрывается за ней.