Читать книгу Хозяин - - Страница 6

Последняя смена

– Этот парень был из тех, кто просто любит жить… – распевал знакомую песню один из них.

– …любит праздники и громкий смех… – подхватил второй.

– …пыль дорог и ветра свист! – запели ещё двое.

Единственным источником света в тесном вагончике была печка-буржуйка. Внутри неё трещали дрова. У окна, тоже единственного, сидели за столом пятеро мужиков. Они пели, потому что достигли того градуса, когда из горла вылетают только песни или споры о политике. Политика вахтовикам-лесорубам была мало интересна. А вот песня о мифическом друге, о “беспечном ангеле” была им как раз по душе.

На столе стояли три бутылки водки и пустые банки из-под заготовок, которые они выторговали в деревне. Планы были выполнены, а до отъезда было ещё далеко. Мужики сидели, пели и тосковали. Тосковали по дому, родным, друзьям. Ещё три недели назад никто из них не знал друг друга, но они вместе оказались здесь, посреди леса и ранней зимы. Тогда, меньше месяца назад, снега было мало, но сейчас, за толстым окном, выла страшная метель. Вполне возможно, что их маленький передвижной контейнер, ставший для них домом, погрузиться под толщею снега. Но никого из них не заботило, что будет завтра. Они мечтали о долгожданной дали и пели.

Молчал только один мужчина, уже старик. Он сидел и смотрел на остальных и думал о чём-то своём. Держался особняком и отличался от других внешне – лицо его было гладко выбрито и покрыто морщинами. На шее виднелся кусок тёмно-зелёной огромной татуировки, свойственной рецидивистам. В отличии от мужиков, носивших современные свитеры, на нём сидела видавшая виды советская гимнастерка. Рука старика потянулась под стол, где стояла ещё одна бутылка водки.

Шел первый час ночи…

Пётр Фомин проснулся от скрипа двери. Разлепив глаза, он первым делом увидел окно, затянутое снегом и ночью. Затем он повернул голову и увидел, что дверь их вагона закрыта неплотно. Будто кто-то вышел, не заботясь о холоде, который неизбежно проникнет в их жилище. Пусть печка-буржуйка трещала бодро, тридцатиградусный мороз дал бы о себе знать очень быстро. Пётр медленно встал, держась за голову. Боль была такой сильной, что казалось, будто череп разойдётся по швам и мозг вылезет наружу. Пётр глянул на стол и в дрожащем свете лампадки разглядел остатки рассола в маленькой банке. Он подошел к ней и выпил солёную жидкость. Мерзкую, но утоляющую жажду. Зрение сразу стало чётче, чем секунду назад. Пётр огляделся.

В их вагон с трудом уместились две двухэтажные кровати. В углу, напротив двери, стояла первая из них, а справа от двери – вторая. Мужики лежали на своих местах и громко храпели. Пётр, всегда чутко спавший, к храпу привык, но вот другие звуки по-прежнему тревожили его сон. Он подумал, кто мог выйти на улицу и через минуту мучительных дум, он вспомнил, что среди них был местный мужик… Слегонца безумный. Как же его звали… Пётр не вспомнил. Он подошел к двери и навалился на неё.

Дверь медленно приоткрылась. Петра сразу обдало холодным колючим воздухом. На улице по-прежнему бушевала метель. Над дверью висел фонарь, освещавший в обычную ночь половину их лагеря. Но сейчас его фиолетовый свет сталкивался с плотной завесой бурана и освещал жалкий клочок сугроба, лежавшего перед дверью. Пётр посмотрел на этот сугроб, скрывший лестницу, и увидел глубокие следы. Наверняка, их деревенский собутыльник просто пошел сделать свои маленькие дела. Скоро значит вернётся. Пётр прикрыл дверь, но на засов её не поставил.

Через пару минут он снова лежал на своих нарах и погружался в сон.

За всю оставшуюся ночь чуткий сон Петра так и не был нарушен.

Первый луч солнца попал Петру прямо в глаз. Он отпрянул от света и огляделся. Пётр снова очнулся раньше других. Никто не храпел, что говорило о скором пробуждении, но Пётр никого не хотел ждать. Он встал, подошел к складному столику, помотал головой в поиске мусорных мешков. Он нашел их под столом среди стопок тушенки. Оторвал чёрный плотный мешок и сгрёб весь мусор в него. Завязал, поставил у двери и глянул на засов. Подумал, почему он не закрыт и вспомнил ночь. Вспомнил, что их было пятеро. Он огляделся, но деревенского старика не увидел. Пётр почесал плотную чёрную бороду, которую ещё не тронула седина, и попытался открыть дверь. Не поддалась. Он надавил на неё всем своим стокилограммовым телом и распахнул.

Яркий свет, отраженный от белого снега, ослепил его. Пётр закрыл глаза рукой, затем, когда красная пелена рассеялась, он увидел завораживающий пейзаж. Всю поляну, что занимали их вагон и техника, засыпал снег. Он блестел и переливался под лучами восходящего из-под пихт солнца. Ещё вчера утром Пётр мог без труда заметить плоское тело тягача, что стояло справа от вагона, но сегодня его уже не было видно – его поглотил метровый слой снега. Временное очарование видами сошло на нет, когда Пётр осознал, какой объём работы им предстоит выполнить: откопать генератор, от которого питался фонарь, откопать и обслужить технику, проделать дорогу до сортира и прочее и прочее. Тут же он подумал, куда в такой буран мог пойти полубезумный старик из деревни. Ни о каких следах не шло и речи – их замело. Оставалось только надеяться, что он не погребён где-то здесь, в толщи снежного покрова.

– Закрой дверь, Петруха! – забасил кто-то позади.

Пётр обернулся. У окна стоял Андрей Никитин – их бригадир. Перед ним, на газовой конфорке уже кипел кофе в кружке. Пётр закрыл дверь и присел за стол.

– У нас ещё кофе осталось?

– Есть, куда ему деться… – пробурчал Никитин. Он был старше всех их, и старше настолько, что ему впору было носить седые пряди, но их не было. Только на поросшей словно мох бороде торчали одинокие серебристые волоски.

Пётр взял с подоконника ещё одну алюминиевую кружку. Кинул туда две ложки молотого кофе, три ложки сахара, поставил её рядом с конфоркой и сложил тяжелые дубовые ладони, впитавшие за годы трудов сотни мозолей и шрамов.

– Как-то нас маловато… – огляделся Никитин хмурым взглядом. – Куда этот делся, как его? С шапкой.

– Деревенский. Колпачок, – подхватил Пётр.

– Ага, он.

– Ночью вышел и не вернулся. Наверное, по пьяни домой пошел.

– В такую падеру?

Кофе вскипел. Андрей налил полкружки себе, полкружки – товарищу.

– А чего ему эта падера? Дуракам и алкашам везёт, – ответил он.

Никитин сел за стол и отхлебнул кофе. Он поморщился, но отпил ещё. Кофе был горьким и не сладким. Точно таким, каким он его любил.

– Что делаем сегодня, начальник? – спросил Пётр.

– Откапываемся. Нечего больше нам делать.

– Вот это я понимаю, – крякнул Пётр от удовольствия.

Следующим проснулся молодой лесоруб, который работал неофициально и, как решили между собой мужики, наверняка потому, что косил от армии. Пацану, а звали его Михаил Рыбалко, было около двадцати лет, был он улыбчивым и необщительным. Вот и сейчас он сказал одно “доброе утро” и вышел на улицу. Наконец проснулся последний из них, тоже молодой человек, который просил звать его не иначе как Лёха. Лёха относился к тому числу молодых людей, которые берут любую работу, лишь бы платили хорошо. На любую, даже самую тяжелую. Заработав на вахте денег, они, по возвращению домой, не думая тратили эти деньги куда душа желала и не заботились о накоплениях, которые им только жить мешали. Лёха, что не вечер, так рассказывал о своих похождениях и тратах. Однажды, после наиболее прибыльной командировки в Газпром, он вернулся домой почти миллионером. Купил машину, завёл отношения с женщинами лёгкого поведения и кутил чуть больше месяца. Денег у него не осталось, машину он разбил, лишился прав и всех легкомысленных дам. Свои истории он рассказывал со смехом, без тяжелых мыслей, но ужасно рациональный по жизни бригадир Никитин слушать его не мог – смотрел в окно и хмурился, ждал, пока дурацкая болтовня закончится.

Итак, четверо мужчин, двое старших, двое молодых, вышли, вооруженные лопатами на улицу и принялись расчищать тропинки к оборудованию, технике и туалету. К счастью, трупа старика под снегом не оказалось, но вопрос так и повис в воздухе – как он смог, в лютый буран пройти около трёх километров по снегу, да ещё и в такой мороз? Ночью было минус тридцать пять. Когда начали работу, Пётр проверил градусник, что висел на двери и понял, что стало теплее. Всего тридцать градусов мороза. Но тучи, собравшиеся за кронами деревьев и неприятный ветерок, подсказывали, что циклон и антициклон ещё вступят в страшную борьбу, и к ним снова придёт буран.

Обнаружилась ещё одна проблема. Оказалось, что за последние пять дней, которые они провели в беспробудном запое, у них почти не осталось дров. В выкопанной Петром куче обнаружились несколько поленьев, которых хватило бы максимум до утра следующего дня. Андрей Никитин принял решение – они с Петром пойдут в лес, а двое тунеядцев останутся присматривать за лагерем. На том и сошлись.

Постепенно ночная тьма обгоняла тучу, и пока мужики пробирались через глубины снежного одеяла, их успели настигнуть сумерки. Темнота повисла над ними как раз в тот момент, когда мужики, в сотне метрах от лагеря, оказались среди молодых нетронутых металлом сосен. По тихой опушке разлетелся стук топора. Рубил тонкие стволы Пётр, а Никитин подсвечивал фонарём. Они сговорились на том, что не будут таскать дрова сразу, а соберут их завтра утром.

Когда упала третья сосна, и Пётр взялся рубить её по частям, снова пошел снег. Он падал медленно, крупными хлопьями. Прошло время и, когда Фомин дорубил ствол, ветер усилился. Лес заскрипел, деревья начали гнуться и скрипеть. Начинался буран.

– Уходим! – закричал Андрей.

Пётр посмотрел на него и кивнул. С размаху вонзил топор в пень и направился вслед за бригадиром. Выйдя из леса на пустырь, в вихре бурана они различили только слабый фонарный свет. Сугробы росли по минутам – их покров уже доходил мужикам по пояс. Они пробирались сквозь злой ветер, ощущая, как он проникает сквозь толстые куртки, сквозь все их слои к коже и морозит её.

Путь на базу вместо пяти минут занял все пятнадцать.

– Э-э-эй! – расслышали они отчаянный крик. – Э-э-эй!

Андрей обернулся к нему.

– Из лагеря?!

– Да!

– Бегом!

Последние метры перед границей лагеря, обозначенной выкопанным трактором, они преодолели в три широких шага. Под фонарём стоял Лёха и кричал что есть сил в темноту. Завидев Петра и Андрея, он спрыгнул с лестницы и подбежал к ним.

– Чего орёшь?! – перекрикивал метель бригадир.

– Этот! Молчун пропал!

– Рыбалко?! В смысле пропал?!

– Не знаю! Он сказал, что видел что-то в лесу! Сказал, что это мог быть лось! Взял ружье и ушел!

– Когда?!

– Почти сразу после вас!

– А с чего ты решил, что он пропал!? Времени мало прошло!

Лёха не ответил. Он смотрел на них, и даже за пеленой метели и защитных очков Пётр видел заполнивший глаза парня страх.

– Ну что ты молчишь?! – давил Андрей.

– Он… – набрал воздуха Лёха. – Он кричал!

– Что?!

– Кричал он! Не знаю, наверное, что-то случилось!

– А чего ж выручать его не пошел?!

Но Андрей уже не услышал ответа Лёхи. Он повернул в ту сторону, куда указал парень и направился навстречу лесу. Пётр мигом последовал за ним и тоже ответа Лёхи не слышал. Только два обрывка донеслись до его ушей:

– …страшно… странно…

След длинной змеёй уходил во тьму. Андрей светил фонарём, но свет его не достигал и первых деревьев. Пётр чувствовал, как продрог до костей, как ветер, усилься он ещё хоть немного, сдерёт кожу с лица.

Голубоватый свет фонаря осветил голые стволы сосен. Ветра под их покровом почти не было. Андрей шел по проторенной тропе и оглядывался по сторонам. Свет гулял из одного угла чащи в другую, но не находил и намёка на присутствие человека. Ничего, кроме следов, не указывало на то, что Михаил был здесь. Но пройдя ещё пару метров и осветив новый кусок снежного покрова, Андрей застыл. Пётр догнал его и встал рядом. Затем он увидел в пучке света картину настолько пугающую и странную, что ощутил прилив ледяного ужаса.

– Ну и что это значит? – спросил Пётр.

– А не знаю, Петруха. – Андрей не отводил взгляда от того, что видел. – Но знаю точно, что нам пора валить.

Перед ними, провалившись под снег, лежала двустволка, а рядом, крупными красными гроздьями – кровь. Её пятна образовывали дугу вокруг ружья и не имели продолжения. Тот, кто истекал кровью, будто бы в метели растворился.

Никитин схватил ружье и побежал обратно. Пётр – за ним.

Следы ещё не замело, и мужики вернулись в лагерь не успев запыхаться. Андрей пробежал так быстро, что, оказавшись под светом фонаря, не успел понять, что его смущает. Никитин стоял у дверей и не двигался. Затем он резким движением открыл дверь вагончика, глянул внутрь и обернулся. Пётр увидел тот же взгляд, что видел у Лёхи, когда они уходили. Ещё никогда за всю свою жизнь, годы служения в армии и на вахтах, Пётр не видел настолько испуганного человека.

– Что такое?! – вновь перекрикивал ветер Пётр.

– Лёхи нет! – ответил Андрей.

И тут же, словно по команде, над ними пролетел обречённый крик и вместе с ним, фоном, странный, протяжный гул. Будто неведомое лесное нечто тащило на себе перепуганную жертву. Мужики стояли, завороженные, и слушали принесённые бураном звуки. Постепенно они утихли, а лесорубы стояли, боясь шевельнуться.

– В дом, быстро! – крикнул Никитин, забыв, что маленький вагончик уж точно домом назвать нельзя.

Андрей проскользнул в вагон, а Пётр – за ним. Дверь закрыли на засов.

Бригадир погрузился по грудь в рюкзак и лихорадочно что-то искал. И Пётр знал, что именно – патроны. Дробь, которую они прихватили для дичи. Вытащив патроны, Андрей зарядил охотничье ружье.

– Из вагона не выходим! – Никитин кричал, будто был ещё там – на улице. – Переждём ночь, а днём выйдем и решим, что будем делать!

– Но что это было, Сергеич? – спросил Пётр полушепотом.

Андрей кинул оставшиеся патроны на стол, затем, будто слова Петра только дошли до него, посмотрел на товарища и ответил:

– Не знаю. Понятия не имею.

– И ты слышал?..

Но вопрос Петра прервал удар в дверь. Последовали следующие удары, звон от которых хоть и поглотили утеплители, но всё равно показались Петру оглушительно громкими. Никитин мигом вскинул ружье, а Пётр отошел в глубь вагона. Товарищи смотрели на двери, а затем снова содрогнулись, услышав новые удары.

Но вдруг всё затихло.

А через секунду до них добрался чей-то искаженный болью и ужасом голос…