Читать книгу Не возвращайся, когда тебя ждут - - Страница 3

Мать была совсем нехороша уже. Не та цветущая женщина с румянцем во всю щеку, что еще весной гоняла кур со двора и пела, замешивая тесто. Она теперь больше походила на больного ребенка. Худая, прозрачная, будто вылинявшая. Кости резко выступили под кожей. Особенно на запястьях, где раньше звенели тонкие браслеты. Под глазами залегли тени. Не просто синие, а темно-лиловые. Точно кто-то приложил две спелые сливы.

Ходить она уже не могла. Только полулежала в плетеном кресле у окна, подложив под бок свернутое одеяло. Смотрела на солнечный двор. Взгляд скользил по знакомым местам – колодец, огородик, где уже месяц не пололи траву, сарай с расшатанной дверцей. Очень мерзла. Кутала и кутала свои руки. Особенно кисти. Одевала перчатки, сверху наматывала какие-то тряпки. Даниил терялся. Раньше она была не такой.

Заметил случайно, когда подал матери кружку с чаем. Взяла неуклюже, пальцы больше не слушались. Скрюченные, узловатые. Кожа на них теперь неестественно натянута. Прозрачная, как пергамент. Сквозь нее проступали синие жилы, извилистые и толстые. Такие чернильные нити, вплетенные в плоть.

Он не смог сдержаться. Вздохнул. Мать тут же спрятала руки в складках одеяла, как пойманная на чем-то постыдном.

– Это ничего… – прошептала она. Даже голос стал пустым. Не ее.

Даниил с тех пор ловил себя на том, что украдкой следил за ее руками. Увечья менялись с каждым днем. Суставы выпирали все больше, пальцы скрючивались. Ногтей не осталось вовсе. Только желтые восковые вмятины на кончиках. Странные синие сосуды от кистей теперь ползли вверх. К предплечьям, локтям. Отрава медленно поднималась по жилам.

Когда думала, что он не видит, она сжимала кулаки. Пыталась разогнуть пальцы… Но они уже не слушались. Тогда она закусывала губу, в глазах мелькало что-то дикое, страшное. Казалось, что он и не знает ее. Вообще.

А однажды ночью услышал, как она плакала. Тихие, сдавленные всхлипы. Стыдилась даже собственных слез. Даниил стоял за дверью. Чувствовал, как что-то тяжелое подкатывает к горлу.

Но войти не решился.

И еще. С некоторых пор по ночам вокруг фермы раздавался волчий вой. Не обычный, каким перекликаются звери в дальнем лесу. Особенный. Протяжный, горловой. Кто-то нарочно выводил ноты, играл на невидимой дудке. Она очень плохо на это реагировала. Вцеплялась в подлокотники, начинала дрожать мелкой дрожью и креститься. Нелепо, тыча пальцами то в лоб, то в плечо. Даниил не знал, была она крещеной или нет. Разговоры об этом никогда не заводились. Раньше.

Подошел день, когда она без всяких предисловий вдруг решилась:

– Поедешь к отцу.

Он замер с ложкой в руке. Гороховый суп в тарелке вмиг стал несъедобным.

– Там тебе будет плохо, – продолжила мать, не глядя на него. Она будто сообщала о том, что завтра пойдет дождь. – Ничего, потерпишь. Может, хоть жив оСтанешься.

Что больше потрясло, Даниил не знал. «Отец», не произносившийся в их семье никогда. Ни шепотом, ни вслух, ни в страшных ссорах. Или ее свирепая решимость. Выносила приговор. Или понимание, что вся жизнь перевернулась. Опять.

Она ему все объяснила про Переход. Не сразу. Сначала молчала, сжав губы. Слова застревали где-то внутри. Потом заговорила резко, отрывисто. Боялась передумать.

– Ты и сам, помнишь: деревня как деревня. Глухомань. Но такие же огороды, покосы, посиделки на завалинке. И даже чужаки изредка находили дорогу – кто по делам, кто к родне. Но чтобы попасть именно в Челобитово, в ее настоящую сердцевину, надо было пройти через Переход. Старая, скрипучая доска через болотную трясину на краю деревни. С виду – ничего особенного, не мост, так, ступенька одна. Но это дверь. Между мирами, измерениями, как вы сейчас говорите. Она пропускает только своих. Тех, чья душа отмечена здешним местом, кто частью своей уже здесь пребывает. Местные проходили, даже не задумываясь. Раз – и оказывались дома. А чужих она не впускала. Могли часами кружить и видеть лишь обычную гнилую дощечку над черной водой. А могли и вовсе сбиться с пути, исчезнуть. То ли в трясине, то ли став добычей добычей живой охраны лесных границ.

Заставила повторять. Маршрут, слова, которые нужно сказать. Порядок действий. Потому что без подношения к отцу приходить нельзя. А достойный подарок могли дать только бабки. К ним же можно попасть только через Переход. И то. Не всем. Но ему – можно.

Одна из них – уже призрак. По Договору. Вторая – почти. Все по тому же Договору.

– Иди к ним и делай все, что скажут, – шептала мать, хватая его за руку. Пальцы холодные, цепкие. – Слово в слово. Шаг в шаг.

Даниил кивал. Волновался. Живот сводило, во рту сохло.

Окончательно добил его бойфренд матери. Громоздкий, этакая старая дубовая колода, фермер. Руки – коряги, спина – доска, лицо – выжженное солнцем поле с редкими морщинами-бороздами. Он не говорил. Зачем? Все и так ясно: земля, работа, мать. Он чувствовал ее, как никто. Кожей, нутром, каким-то древним звериным чутьем. Улавливал вздохи, усталость, тихое отчаяние. И молча вставал стеной рядом, как будто одним своим присутствием мог прикрыть от всего.

Поэтому и соседи с ними общались крайне неохотно. Ничего, что касалось матери, делать было нельзя. Нельзя прикасаться, в том числе случайно. Нельзя долго смотреть на нее. Лучше не разговаривать с ней. И, видимо, думать тоже было нельзя.

Если отчим впадал в бешенство, а это хоть и редко, случалось, разбегались все.

Даниил познакомился с ним, когда мать забрала от бабок. Сюда, на ферму. В этот дом, пропахший хлебом, потом и навозом. И странным густым запахом мокрой собачьей шерсти, смешанным с огромной дозой парфюма. Самого агрессивного, который только можно представить. Бойфренд тогда лишь кивнул – мол, живи, коли пригнали. И больше не лез. Не воспитывал, не грузил. Просто был.

Не любил и его, Данину, кровь, почему-то. Буквально – шарахался. И Даня знал: порезался – прячься. Но отчим еще обладал очень тонким для деревенщины обонянием. Мог от мелкого пореза Дани буквально кидаться на стену. Сам был строгим веганом. Без дураков. Очень строго. И конкретно.

А сейчас поднял на Даню глаза. Медленно, тяжело. И покачал головой. Поцокал языком, будто лошадь фыркала. Сочувственно. Видимо, все было настолько плохо, что даже этот молчаливый увалень не смог промолчать. Не словами, так вот этим вот: взглядом, цоканьем, всей своей неподвижной грузной жалостью. И отвратной вонью свалявшейся шерсти.

От этого стало еще хуже.

Добирался Даня долго и мучительно. Доехал. От автобусной оСтановки до деревни Челобитово всего ничего. Полтора километра по узкой тропинке. Меж сосен и кривых берез. Днем просто лесная дорожка, местами заросшая мхом, протоптанная до глиняного дна. Вечером граница. Переход. Между мирами.

В деревне не был давно. С детства. Но сразу вспомнил, когда подошел. Где-то внутри он знал, как там все устроено. Значит, мать права. В нем текла та же кровь. Многие картинки из его снов таки были наяву. Все в том же детстве. Просто стерты избирательной памятью. Счастливые моменты. И кошмары. Особенно кошмары.

Даниил шагал медленно. Чувствовал, как с каждым шагом реальность истончается. Будто старая пленка на стекле. Первые метры еще принадлежали привычному миру. Под ногами хрустели прошлогодние шишки, воздух пах смолой и нагретой хвоей. Обычный реденький лесок, каких сотни вокруг города. Вот только…

«Странно», – пробормотал Даниил, оСтанавливаясь посреди тропы. В этой внезапной тишине голос прозвучал неестественно громко. Птицы не пели. Ни синиц, ни дроздов, ни даже надоедливых ворон. Будто все пернатые разом онемели или покинули эти места. Только верхушки сосен шевелились от ветра и скрипели. Точь-в-точь, как старые двери в заброшенном доме.

Середина пути – граница. Тропинка внезапно сузилась до тонкой ниточки, едва различима среди мха и папоротников. Даниил наступил на серую кочку, поросшую изумрудным мхом. И замер. Рядом отчетливо виднелся свежий след. Четкий отпечаток босой человеческой ноги. Кто-то только что прошел здесь. Но вокруг не было ни души. Ветер резко стих, воздух стал сластить. С легким привкусом отвратительного гнилья.

«Кислородное опьянение», – попытался убедить себя Даниил, чувствовал, как учащается пульс. Знал: дело не в этом. Свет странным образом мерк, хотя до заката оставались часы. Яркое и желтое минуту назад солнце стало тусклым пятном за плотной пеленой облаков, сгустившихся над верхушками деревьев.

По краям тропы появились лужи. Нет, не лужи. Черные бездонные глаза, следившие за каждым его движением. Болотца-близнецы. Вода в них Становилась неестественно темной, матовой. Казалось, что в глубине шевелится нечто. Даниил резко ускорил шаг, забормотал себе под нос: «Не смотреть. Не думать». Но периферией зрения видел, как вода в этих «лужах» начинает подниматься. Переливаться через края. Вот уже мокрая трава захлюпала под кроссовками, а дождь не шел уж неделю.

Свет продолжал меркнуть, тени Становились длиннее и гуще. Даниил оступился. Едва не упал. «А-а-а!» – вырвалось у него, когда понял… Тропа… исчезла. Перед ним расстилалось настоящее болото, пахнущее гнилью и тиной. С пузырями, лопающимися на поверхности. А посреди – старая покореженная доска. Единственный путь вперед.

Последние метры. Даниил, стиснув зубы, шагнул на доску. Дерево жалобно прогнулось, пискнуло, но выдержало. «Раз-два. Раз-два», – отсчитывал он шаги. Стараясь не думать о том, что снизу булькало и шевелилось в черной воде. И, наконец, сухая земля под ногами. Последний поворот. Вот уже и дома виднеются.

Даниил поднял голову. Перед ним стояла деревня Челобитово. Та самая, которую он помнил. Кто-то вынул из его детства глянцевую открытку и подсунул к самым глазам. Домики яркие, точно игрушечные, с резными наличниками и плотно пригнанными бревнами. Крепкие заборы, выкрашенные в синь и охру. Крыши то красные, то зеленые. Может, их специально раскрасили. Палисадники буйствовали «золотыми шарами». Яркие желтые головы качались под своим весом. А в огородах выстроились подсолнухи. Высокие, тяжелые, с черными маслянистыми сердцевинами.

Но картинка продержалась всего несколько минут.

Сумрак сгущался. Вдруг, все начало рассыпаться. Края домов поплыли, заборы задрожали. И мир распался на тысячи мелких пикселей. Как изображение на экране старого телевизора перед грозой.

А когда мгла расступилась, перед ним оказалось совсем другое поселение.

Странно. Деревня теперь отделена от внешнего мира практически незримой, сотканной из тысячи нитей, похожих на паутинки, плотной тканой стеной. И кисея эта стеклянно поблескивала. Было ощущение, что сжималась. Подгоняя внутрь себя деревенское пространство.

Низкие покосившиеся избы, придавленные небом. Стены, поеденные жучками, с торчащей серой щеткой мха. Окна узкие, подслеповатые. Затянуты мутной пленкой, за которой чудилось какое-то движение. Заборы кривые, сколоченные наспех из гнилых досок. Со ржавыми гвоздями, торчащими клыками. Ни людей, ни собак. Только ветер, сметающий с дорожек между домами, сор.

И тишина. Настолько глухая, что слышно, как где-то вдалеке, на краю деревни, монотонно брякал оторванный засов. То ли калитка болталась, то ли кто-то осторожно пробовал ее приоткрыть.

Даниил оцепенел.

Это была Челобитово.

Но не из его памяти.

Покосившаяся контора с вывеской. И на ней кривыми буквами выведенное: «Добро пожаловать. Поселение образцового содержания». Последние слова слились в одно: краска потекла от дождя.

Знакомый дом. Первый номер. Даниил не сделал и шага вперед. На спине, между лопатками, возникла острая боль. Точно кто-то щелкнул ножницами с полукруглыми лезвиями. Тонкий порез в форме серпа тут же начал кровоточить. Цена за Переход. Об этом предупреждала мать. Даниил сжал зубы. Теплая струйка крови стекала по позвоночнику. Сделал шаг к знакомым воротам.

Деревня встретила запахом прелой соломы и старой древесины. Где-то хлопнула дверь. Но на улице по-прежнему ни души. Только редкие занавески в окнах чуть колыхались. Видно, что за ними кто-то стоял. Наблюдал. Даниил дотянулся, потрогал порез на спине. Кровь уже сворачивалась. Оставался липкий след. Глубоко вздохнул и двинулся вперед. К дому, где его ждали.

Даниил стоял посреди избы. Не в силах шевельнуться. Это были его бабки. Из детства. Жили словно в другом измерении. Дом не пах привычной деревенскою затхлостью, а сушеными травами, воском и… землей. Свежей, как только что выкопали из глубины. Из могилы, например.

Они узнали его сразу.

– Даняка, родненький! – завопила первая. Высокая и костлявая. С темным лицом, изрезанным морщинами глубже, чем кора старого дерева. Пальцы, холодные, узловатые… Впились в его плечи.

Вторая, маленькая, круглая, полупрозрачная, заплакала беззвучно. Слезы капали на пол. Оставляли странные темные пятна.

Они обнимали его так, будто пытались впечатать в память каждую косточку. Пахли старостью, моченой брусникой и чем-то еще. Горьким, лекарственным.

– Думала, не дождемся, – шептала высокая. Голос скрипел. – Уж и ночи считали, и звезды…

Но едва первые слезы высохли, они засуетились, забегали по избе. Даниил видел, что им страшно. Не за себя. За него. Они собирали его к отцу, как на казнь. И торопили, подталкивали к выходу. Здесь тоже остаться было хуже любой участи.

– Да быстрей, быстрей, не задерживайся ни на минуту! – причитала полупрозрачная бабка, запихивая ему в руки узелок. Прикосновение влажное, как мокрые листья.

Он пришел по приказу матери. Ослушаться не мог. Особенно теперь, когда ее словно и не было в живых.

Бабки собрали «провиант в дорогу». Так они это называли. Все по старинному обычаю. Яйцо, сваренное вкрутую, обернутое в льняную тряпицу. Куриную ножку, завернутую в пергамент. Жир проступал желтыми пятнами. Ломоть ржаного хлеба такой темный, что почти черный. Огурец, пахнущий не летом, а чем-то очень местным. Все это в вышитый платочек с причудливыми узорами. Где среди цветов проглядывали странные, не то руны, не то просто кривые стежки. Соль – в бумажном кулечке. А как? Аккуратно сложенном так, чтобы не рассыпалась.

– Иди, Даняка, – перебивали друг друга. – Значит, такая у тебя судьба. Ничего не поделаешь.

Высокая гладила его по голове. Пальцы путались в волосах.

– Может, и ничего… Привыкнешь…

Круглая шептала:

– Освоишься со временем…

Их голоса сплетались в странную песню.

– Неминучее в быту земном…

– Пути провидения неисповедимы…

– Столько ты перенес…

– Столько бед…

– А звездочка твоя все светит…

– Каждый вечер смотрим…

– Молимся…

– Чтоб не погасла…

Потом они замолчали, сговорившись. И высокая полезла под печь. Оттуда донесся скрежет. Как гвоздем по камню. Она вытащила что-то, завернутое в серую липкую от времени ткань.

Дощечка. Дряхлая, полуистлевшая. Явно пролежала в земле лет сто. На ней – то ли выжженные, то ли выбитые буквы, стертые до неузнаваемости. Даниил попытался разглядеть и почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Буквы двигались.

Нет, это просто тень от свечи.

Затем – записка. Современная, на обычной бумаге, аккуратным почерком. Адрес.

Они могли писать нормально, когда хотели. Но всегда прикидывались деревенскими дурочками.

Из тени вышла Опка.

Она несла что-то в руках. Небольшую банку – темную, размером с кулак. Стекло настолько грязное, что не разглядеть содержимое.

– Возьми, – произнесла она. Голос доносился как из очень далекого места. – Тоже отдашь ему.

Ее глаза были сухими. Пустыми.

Мотя, что еще недавно бесцветно клубилась у стены, теперь стояла у двери. Держась за косяк.

– Иди, – шептала она. – Пора тебе, Даняка.

Высокая бабка вдруг закашляла. Звук такой резкий, что Даниил вздрогнул.

– Держись, – выдавила она сквозь кашель.

– Мужайся, любимка, – подхватила круглая. Шелестела травой.

– Должен он тебя принять, – хором подвели они итог.

Опка отворачивалась. Но Даниил успел заметить, как тряслись ее губы.

– К нам не ходи больше. Нечего тебе здесь делать.

Вытолкали его на крыльцо. Стояли там, обнявшись. Как перед вечной разлукой. Слезы текли по их сморщенным лицам, оставляли блестящие дорожки. Они терли их заскорузлыми пальцами.

Даниил перешел обратно по той самой дощечке. Болото не задержало его. Но, пока он шел, вокруг выли волки. Он не видел. Но слышал их слишком хорошо. Вой был совсем близко, звери шли за ним по пятам. Об еле видимые паутинки он несколько раз все-таки порезался. Острые, как стеклянные осколки. И тихо звенят на ветру.

Только когда он вышел к Станции, раздался тихий щелчок. Точно кто-то щелкнул ножницами у него за спиной. Второй порез лег в пару к первому. Вместо месяца образовалась круглая луна.

Ранки потом долго не заживали, гноились. И даже когда, казалось, все прошло, вдруг воспалялись снова. Как напоминание. Или клеймо.