Читать книгу Не возвращайся, когда тебя ждут - - Страница 7

Даниил считался хроническим пессимистом. Не то чтобы он ненавидел людей. Прекратил верить в их добрые намерения. В Кампании это называли «профессиональной деформацией». Но Даниил знал правду. Его мир был устроен так, что выживали только параноики.

Годы, проведенные в отделе по изучению аномальных явлений, отбили всякую склонность к оптимизму. Он видел, как «явления» ломают людей. И не только тела. Разум. Как коллеги, еще вчера смеявшиеся над суевериями, сегодня шептались с тенями в углу кабинета. Его собственные сны постепенно наполнялись образами, которых не должно существовать.

Поэтому, когда Марта сказала: «Нам нужно расстаться», он лишь кивнул. Ждал. Читал в ее глазах еще месяц назад, когда вернулся из командировки. После которой перестал спать по ночам. Замечал – ее пальцы сжимались в кулаки, когда он проверял по несколько раз дверные замки. Она перестала спрашивать, куда и зачем он едет.

– Может, когда-нибудь… – ее голос дрогнул. Пальцы теребили подвеску из черного янтаря. Подарок после «инцидента в шахте №4».

– Домик у моря? – Даниил щелкнул зажигалкой. (Подарок Марты, на корпусе – царапины от чего-то со слишком длинными ногтями). – Мы с тобой не для домиков.

Он видел, как она содрогнулась. Они оба знали правду. Кампания не отпускает. Ни с пенсией, ни с «уважительными причинами». Только вперед. И пока не сломаешься. Или пока не сломают.

Она видела его настоящего. Даню, который задыхался в душных коридорах Кампании. Его стихию. Липкий пот на спине перед входом в аномальные зоны. Чувства, разъедающие нутро, когда слышался хруст костей под сапогами. (Своих или чужих – уже не важно). Тот особый запах страха, что въедался в кожу и не отмывался месяцами.

И Кампания знала это. Использовала. «Разведчик первого класса». Так значилось в деле. «Склонен к неоправданному риску». А это уже из заключения психолога.

Марта же видела другое. Как после каждой командировки он на три дня запирался в ванной. Как отскребал ногтями черную жижу, пахнущую медью и гнилыми яйцами. Как его глаза, на секунду теряли фокус, когда в темноте что-то шевелилось не там, где должно.

«Мы могли бы…» – начинала она иногда по ночам. Но он тут же переворачивался на другой бок, делая вид, что спит.

«Домик у моря». Это был не просто розовый фантик. Это проблеск другой жизни. Где вместо тревожного чемоданчика у кровати – смешные тапочки в виде рыб или Гуффи. Вместо еженедельных допросов в отделе кадров – споры, какой фильм посмотреть. Замена вечного ожидания звонка о «срочном выезде». Ее рука на его плече. Настоящая, а не призрак, мерещащийся после особенно тяжелых заданий.

Но, когда она наконец решилась сказать это вслух, он рассмеялся. Не от злости. От ужаса. Потому что понял: она предлагала ему отказаться от единственного способа существования, который он знал. И мог так жить.

Он почувствовал не боль, а жуткое облегчение. Теперь можно не притворяться нормальным. Можно снова нырнуть в эту воронку. В знакомый мрак, где нет глупых вопросов. Все просто: выживешь – не выживешь. Она понимала его лучше, чем он сам. Даниил не был создан для душных офисов, где люди годами перебирают бумаги, притворяясь, что мир устроен логично. Его стихия – трещины в этой логике. Темные пятна на картах, которые Кампания помечала красным.

Каждый их выезд оставлял шрамы. На теле. В душе. Хотя бы тот случай в заброшенной больнице. Приборы показывали пустоту, а они чувствовали чье-то дыхание у себя за спиной. Или «дело о зеркалах», после которого Ежи три месяца не мог смотреть на свое отражение.

Но именно это и цепляло. Момент, когда рациональное объяснение рассыпается. Остается только оно. Необъяснимое, не укладывающееся в графики и отчеты. Как наркотик, от которого невозможно отказаться. Адреналин, чего уж там.

Марта знала. Видела, как его глаза загораются нездоровым блеском, когда он говорил о новых аномалиях. Как пальцы непроизвольно сжимаются при словах «плановый отпуск».

– Мы могли бы… – Начинала она, но тут же замолкала.

Они оба понимали: «нормальная жизнь» – это иллюзия. Через месяц он бы сходил с ума от тишины. Еще дети? Он даже племянника не мог нормально обнять после того случая с «подменышем». Единственного сына не мог сводить в зоопарк. Не мог. И все.

Когда она, наконец, сказала «все кончено», в голосе не было злости. Только усталость. Та же, что он видел у старых оперативников. Перед тем как они «случайно» пускали себе пулю в лоб.

Даниил молчал. Не потому, что нечего было сказать. А потому что каждая попытка объяснения звучала бы как оправдание маньяка.

Она ушла быстро. Резко захлопнула дверь, оставив на столе ключи и ту самую подвеску из черного янтаря. Сын, как всегда, жил у ее родителей. Очень удобно. Последняя связь с тем временем, когда они еще верили, что все может быть иначе.

Она погибла случайно. Через несколько лет после того, как они расстались. Как все самое ужасное в этом мире. Внезапно, нелепо. Ни намека на торжественность или высший смысл. Без возможности что-то изменить. Обычная разведывательная экспедиция, грунтовая дорога в глуши. Даже не маршрут для гонок. Путь из точки А в точку Б. Легкий занос, удар о сосну. Мгновение. И все. Ни шанса на спасение, ни последних слов. Глупая автокатастрофа там, где даже дорог-то толком не было. Никто не успел даже крикнуть.

Сегодня в главном зале Кампании официальный траурный сбор. Все строго по протоколу.

Минута молчания.

Речь начальника отдела кадров.

Презентация с фотографиями.

Сухие статистические выкладки. «За последний квартал это третья потеря среди специалистов вашего уровня».

Говорили много правильных слов. О профессионализме. О преданности делу. О невосполнимой утрате для Кампании. Коллеги по очереди выходили к кафедре, произносили заученные фразы.

Даниил сидел в третьем ряду. Знал, что никто здесь на самом деле не вспоминает Марту. И не знал ее. Настоящую.

Не ту, что значилась в отчетах как «Специалист 2-го класса Группы анализа». Другую. Которая смеялась, когда у нее запотевали очки. Ненавидела кофе, но пила его литрами во время ночных смен. Хранила в планшете фотографию дворняги, которую подобрала в детстве.

И еще пару старых фотографий, когда у них было все хорошо.

У стены мерцает огромное изображение. Короткие светлые волосы «ежиком». Упрямо сжатые губы. Глубокая морщина между бровей. Та самая, что появлялась, когда она о чем-то яростно спорила.

Даниил сидел, стиснув челюсти. Фразы, как бумажные цветы на могилу. Яркие. Безжизненные. Он-то помнил, как Марта смеялась, запрокидывая голову. Злилась, когда проигрывала в шахматы. Вообще не любила проигрывать. Как однажды, после особенно тяжелого задания, плакала в подсобке, уткнувшись лицом в старую куртку. Морщила нос. Как проспала шестнадцать часов подряд. Ее пришлось будить уколом стимулятора. Серые глаза, как дождь над промзоной, загорались азартом, когда она находила нужную зацепку.

Для Кампании – просто строчка о потерях. Статья расходов. Повод пересмотреть страховые выплаты.

Они хоронили не Марту. Они хоронили единицу в отчетности.

Даниил с трудом разлепил веки. Бессонная ночь и свинцовая тяжесть. Перед ним, во всю стену, проецировалось изображение Марты. Официальное, парадное.

Первая встреча. Даниил закрывает глаза. Сразу увидел ее.

Зима. Базовый лагерь на севере. Она стояла на пороге, отряхивая снег с плеч. С ресницами, побелевшими от инея. Маленькая, хрупкая. «Серая птичка». Так он мысленно назвал ее тогда.

– Новенькая? – спросил он, протягивая ей кружку с обжигающим чаем.

Марта взглянула на него, и в тот же миг что-то екнуло в груди. Не любовь с первого взгляда. Не страсть. А странное щемящее чувство. Он узнал. Ее. Понял, что они уже давно искали друг друга.

Он не собирался этого делать.

Просто стоял под ее окном. Курил. Смотрел, как снег падает в свете фонаря. Думал поговорить. Высказать. Разрядить эту странную тяжесть в груди, которая давила с того самого дня, как она появилась в лагере.

Но когда он окликнул ее шепотом:

– Марта!

А она высунулась в распахнутую форточку. Сонная, с растрепанными волосами. С глазами, широко раскрытыми в темноте. Все пошло не по плану.

– Ты?

Она даже не удивилась. Ждала.

Он кивнул.

Она исчезла в темном проеме окна и через мгновение выскользнула через дверь. Босая, в одном тонком свитере на голое тело, в тренировочных штанах. Дрожала. Но не от холода.

– Что случилось?

Он хотел сказать «пойдем прогуляемся» или «мне нужно тебе кое-что сказать». Но вместо этого схватил ее за лицо и притянул к себе.

Их губы столкнулись грубо. Почти болезненно. Она вскрикнула в его рот. Не испуг. Нет. Что-то горячее, нетерпеливое.

И вцепилась в его куртку.

Потом все смешалось.

Они спотыкались о сугробы, цеплялись за стены казармы. Задыхались от поцелуев. Ее руки под его одеждой. Ледяные, жадные. Его пальцы в ее волосах. Грубые, не знающие меры.

– Тут… Могут увидеть… – шептала она, но сама прижималась к нему всем телом.

Он не ответил. Просто подхватил на руки. Она была легче, чем он думал. И зашел за угол. В слепую зону, между складами.

Там прижал к холодной стене. Он, наконец, прикоснулся к ней. К теплой коже под свитером, к тонкой талии. К ребрам, которые вздымались так часто. Будто она бежала.

– Мы с ума сошли…

Она закусила губу, когда его рука скользнула ниже.

– Да.

Они действительно вели себя как сумасшедшие. Торопливые. Неумелые. Дрожащие. Снег падал им на головы. Таял на горячей коже.

Когда она расстегивала его ремень, пальцы вздрагивали.

– Ты уверена? – Он едва узнал свой голос.

В ответ она только притянула его ближе.

Потом горячее дыхание в шею. Ее ноги вокруг его бедер. Стена, впивающаяся в спину. Быстро. Неровно. Безрассудно.

Они не говорили. Только дышали, держались друг за друга. Боялись, что, если один исчезнет, все разрушится.

Когда закончилось, она рассмеялась. Тихо. Смущенно пряча лицо у него на плече.

– Я думала, ты хотел поговорить.

Он провел рукой по ее спине, чувствуя каждый позвонок.

– Передумал.

Она подняла на него глаза. Серые, огромные, с каплями талого снега на ресницах.

И он понял, что все. Больше никаких сомнений. Она – та самая. Его.

Сейчас она улыбалась. Напряженно, как всегда на официальных изображениях. Так, если бы она решила уйти красиво, избавившись наконец от этого изматывающего пути. Но нет. Марта никогда не сдавалась. Она всегда шла до конца. И у нее был Матвей. Уйти – предать. Она никогда никого не предавала. И не предала бы. Никого и никогда.

Он помнил тот день до мельчайших деталей.

Кабинет начальника. Душный воздух. Марта, сжимающая в руках бумажную салфетку. По краям шли голубые снежинки, насмешка над их несбывшимися мечтами.

– Несовместимость по всем параметрам, – монотонно вещал психолог, листая отчет. – Рекомендуем расформировать пару.

Они вышли молча. В коридоре Марта вдруг резко развернулась.

– Мы оба знаем. Ты слишком… – Она замолчала, сглотнула. – Ты слишком похож на меня. А Кампании нужны просто исполнители. Не зеркала. Только результат.

В Кампании не запрещали романы. Но были правила.

Либо один из пары уходит, чтобы не было конфликта интересов.

Либо оба доказывают, что могут работать вместе эффективно.

Они выбрали второе.

– Мы пройдем все тесты! – горячилась Марта. – Станем лучшей командой!

Но радость длилась недолго. Их «отбраковали» после первого же совместного опыта. Вердикт звучал как приговор.

– Несовместимы по психотипу. Низкие показатели совместной эффективности.

Она сидела напротив него в пустой столовой. Мяла в руках салфетку с голубыми снежинками по краям.

– Они правы, – голос Марты дрожал. – Мы разрушаем друг друга.

Даниил молчал. Смотрел. Как снежинки на салфетке превращаются в мокрый комок.

– Прости, – сказала она, спрятав глаза. На следующий день ее перевели. Далеко. Там, где холодно и опасно. А он остался.

Шло время. Боль притупилась. Он научился не думать о ней. Закапывать воспоминания под слоем работы, алкоголя, случайных связей. Научился жить без нее. Не вздрагивать, когда в коридоре слышался похожий смех. Перестал искать профиль в толпе на утренних планерках.

До этого проклятого собрания, где ее лицо на экране смотрело прямо на него.

Кто-то сказал:

– Почтим память минутой молчания.

Кто-то из новых спросил небрежно в полголоса:

– А кто это вообще?

А он, вместо того чтобы врезать наглецу, просто опустил голову. Потому что настоящая боль другая. Она дышит. Закрывает тебя целиком. И душит. Пока ты не развалишься на куски.

В тишине Даниил вдруг осознал. Он – единственный здесь. Кто действительно помнит. Кто знал, как она пахла после душа. Ворчала по утрам. Боялась пауков, но никогда в этом не признавалась.

Он встал и тихо вышел.

Хватит.

На улице лил дождь. Холодный и бессмысленный. Как ее смерть.

Даниил запрокинул голову и закричал. Ему так показалось. На самом деле стоял, пялился в небо с разинутым ртом. Просто… Конец.

Похороны прошли слишком быстро. Тихо. Кампания спешила. Стереть память о Марте. Гроб был закрыт сразу. Официальная версия гласила, что тело сильно повреждено. Но Даниил знал правду. Он видел снимки перед тем, как их уничтожили. Ее глаза… Их не просто закрыли. Их не было. Как и удаленного сердца.

Очаровательная автокатастрофа.

Три недели он провел в пустой квартире, где каждый угол напоминал о ней. О том, как она смеялась, когда он впервые принес этот дурацкий кактус. Как злилась, когда он снова уезжал в командировку. Как плакала в ту последнюю ночь. Перед тем как уйти.

Даниил многому научился. Не видеть, когда в столовой кто-то заказывал ее любимый бутерброд с лососем. Проходить мимо ее бывшего кабинета. Не замедляя шаг. Отвечать: «Спасибо, ничего» на вопрос: «Как дела?».

Иногда ему даже казалось, что все закончилось.

Он ошибался.

Рапорт об уходе писался наспех дрожащей рукой. Формальность. Все в Кампании знали – уходят только ногами вперед. Или как Марта. Или как Ежи, который сейчас нервно курил у окна, избегая его взгляда.

– Ты уверен? – спросил Ежи, разминая перебитые когда-то пальцы. – Ее маршрут… Там что-то не так. Отчеты – вранье. Я проверял.

Даниил молчал. Что он мог сказать? Что каждую ночь видит тот лес? Что слышит ее голос, зовущий его? Что вчера нашел в своем шкафу ее шарф, хотя точно помнил, как выбрасывал все ее вещи?

Отец принял заявление молча. Только пальцы слегка постукивали по столу. Раз-два-три. Их семейный код. Предупреждение. Сказал: «Мы еще поговорим». Как отрезал. Но Даниилу было все равно.

Коллеги смотрели на него как на предателя.

Династия Челобитных не прерывается. Не может прерваться. Его дед прошел лагеря тридцать седьмого года. Отец пережил девяностые. А он… Он просто сломался. Из-за женщины и ночных кошмаров.

Вечером, собирая рюкзак, он нашел в ящике ее блокнот. Страницы с последнего задания были вырваны. Остались только клочки фраз. «…не соответствует параметрам…» и «…глаза не закрываются». И рисунок. Кривое дерево со слишком длинными ветвями. Как пальцы. Или царапины на его зажигалке.

Ежи принес бутылку. Они пили молча. На прощание Ежи сунул ему в карман что-то маленькое и холодное.

– На всякий случай, – пробормотал он. – Там… Там такое, что пуля может оказаться милосердием.

Они познакомились пятнадцать лет назад на «курсах выживания» Кампании. Тех самых, после которых треть новобранцев писала заявления об уходе. Ежи тогда уже хромал. (Первая экспедиция – «дело о кричащих стенах».) Но умудрялся шутить громче всех. Они спали на соседних койках, вместе отрабатывали приемы. Как обычные, вроде допроса. Так и специфические. Например, как отличить настоящего человека от того, что только притворяется человеком.

Ежи видел его настоящим. Не агентом Кампании, не наследником «дела Челобитных», а просто Даниилом. Кто боится спать без света после того случая с зеркалами. И до сих пор вздрагивает от звонка телефона в три ночи. Хранит в ящике стола фотографию Марты. Хотя официально все ее снимки должны были быть уничтожены.

– Ты устал, – говорил Ежи, разминая свою поврежденную руку. Его белесые ресницы нервно дрожали. – Не оправдывайся. Я сам видел отчеты.

Они сидели в подсобке архива. Единственное место, где не было камер. Ежи достал из кармана смятую пачку сигарет, одну из которых разломил пополам. Старый их код: «разговор не для протокола».

– Этот проклятый мир… – Ежи резко затянулся, и дым вырвался клубами из его носа. – Он высосал нас досуха. А теперь берется за новых. Вчера видел стажеров – дети, ей-богу. Одному, думаю, нет и восемнадцати.

Даниил молча наблюдал, как дрожит рука Ежи. Та самая рука, что когда-то без единого колебания стреляла в «то, что притворялось его матерью».

– Я подам рапорт следом за тобой, – внезапно выдохнул Ежи. – Хватит. Пусть молодые идут в мясорубку. Мы свое отслужили.

Они обменялись рукопожатием. Особым, каким обычно заканчивали самые мерзкие задания. Три коротких сжатия. Пауза. Еще два. «Береги себя. Они везде».

Прошло две недели. Ежи не вернулся из планового обхода.

Его нашли у подножия обрыва с выражением ужаса на лице. Официальная версия – поскользнулся. Но те, кто видел тело, шептались о странностях.

О, да… Это странно, когда у упавшего с обрыва изъято сердце и вырваны глаза.

Даниил не спал. Он сидел у окна и смотрел. Первые лучи солнца на стене, где когда-то висела их совместная фотография. Теперь там остался только след. Прямоугольник. Чуть светлее обоев.