Читать книгу Проект Ева - - Страница 3

Дождь стучал по жести карниза не в такт, а вразнобой – нервно и навязчиво. Анна прислушалась к этому стуку, пытаясь уловить ритм, но он ускользал, как всё в её жизни последние три года. Потом взгляд упал на трещину в потолке. Она тянулась от угла к центру, точно жилка на мраморе, и каждую неделю становилась чуть длиннее, чуть выразительнее. «Рост трещины, – подумала Анна с профессиональной, уже автоматической отстранённостью, – мог бы стать неплохой метафорой в моноспектакле о распаде. Если бы кто-то платил за моноспектакли».

Комната была крохотной, клетушкой в хрущёвской пятиэтажке на окраине Москвы, куда не доходил даже шум МКАДа – только гул далёкой ТЭЦ. На узкой кушетке лежал раскрытый чемодан, а на спинке стула – единственное приличное платье, чёрное, без фасона, универсальное для кастингов, похорон и свиданий, которые ни к чему не вели. Завтра предстояло прослушивание на эпизод в сериал «След» – «девушка в клубе, №2». Нужно было уметь красиво закатывать глаза и падать на камеру, не сломав каблук.

Звонок раздался так неожиданно, что Анна вздрогнула. Не телефон – домофон. Пронзительный, как удар ножа. Кто? Никто не навещал её здесь. Курьер? Она не заказывала еду – в холодильнике плесневел йогурт и лежала пачка дешёвого масла.

– Анна? Это Игорь. – Голос в трубке был знакомым, её агента, но интонация – чужой. Не привычная развязная бодрость, а сжатая, деловая серьёзность.

– Впустите, пожалуйста. Это важно.

Игорь вошёл, стряхивая с плаща капли. Он казался чужеродным телом в этой убогой обстановке – дорогие туфли, пахло парфюмом с нотой кожи, которого раньше на нём не водилось. Не поздоровался, не пошутил. Сел на единственный стул, отодвинув платье.

– Всё, что я сейчас скажу, звучит как бред, – начал он, не глядя ей в глаза, разглядывая трещину на потолке. – Но это не бред. Это шанс. Такой, что больше не повторится никогда. За одну роль ты заработаешь столько, сколько не заработала бы за всю жизнь, играя главные роли в Большом.

– В Большом театре? – машинально уточнила Анна.

– В любом, – отрезал Игорь. – Речь о контракте. Полная конфиденциальность. Неразглашение пожизненно. И сумма с шестью нулями. В долларах.

Он выложил на стол, заваленный сценариями с жёлтыми закладками, простой белый конверт. Внутри лежала одна-единственная визитка. «Марк Семёнович Волков. Управляющий партнёр, юридическая группа «Волков и Партнёры». Адрес офиса в «Москва-Сити». И время: завтра, 15:00.

– Зачем им я? – спросила Анна, и голос её прозвучал хрипло.

– Не знаю. Знаю, что искали актрису. С определёнными внешними данными. Твоё фото из анкеты в базе «Мосфильма» им чем-то приглянулось. Больше вопросов не задавай. Если согласна – приходи. Нет – порви визитку и забудь, что я приходил.

Он ушёл так же быстро, как появился, оставив после себя запах чужой, успешной жизни и тяжёлое, густое чувство нереальности. Анна взяла визитку. Бумага была плотной, с тиснением. Она провела пальцем по рельефным буквам. Шесть нулей. Сумма, которой хватило бы, чтобы купить квартиру в центре, отправить мать на лечение в Германию, перестать считать каждую копейку в магазине. Или… просто исчезнуть. Начать всё с чистого листа, но уже не с нуля, а с капитала.

Сомнение было тяжёлым и тёплым, как одеяло. Всё, что пахнет так сильно деньгами, пахнет и опасностью. Но разве её нынешняя жизнь не была медленной, тихой опасностью? Опасностью стать никем. Опасностью смотреть на эту трещину ещё тридцать лет, пока она не поглотит весь потолок.

На следующий день, отпросившись с прослушивания «девушки в клубе» под надуманным предлогом, она ехала в метро до «Делового центра». Своё чёрное платье казалось здесь убогим и кричащим. Люди в стеклянных башнях носили не одежду, а доспехи из итальянской шерсти и японского габардина. Её проводили в лифт, который взмыл на такой высоту, что на мгновение заложило уши.

Приёмная офиса была выдержана в стиле тотальной минималистичной роскоши: бетон, сталь, панорамное стекло с видом на изгиб Москвы-реки и низкое свинцовое небо. Никого. Тишина, нарушаемая только почти неслышным гудением вентиляции. Анну охватил первобытный страх – страх перед пустотой, обёрнутой в деньги.

– Анна Викторовна? Прошу.

Мужчина, появившийся из ниоткуда, был воплощением этой пустоты. Марк Семёнович Волков, лет пятидесяти, с лицом, на котором не читалось ничего, кроме профессиональной вежливости. Ни улыбки, ни оценки. Он был функцией в дорогом костюме.

В кабинете не было ни книг, ни безделушек. Только стол, два кресла и большой экран на стене, сейчас затемнённый.

– Благодарю, что пришли, – начал Волков. Его голос был ровным, как линия горизонта. – Время – самый ценный актив. Будем кратки. Наш клиент – частное лицо исключительного статуса и богатства. В силу неизлечимого заболевания его дни сочтены. Месяцы, возможно, год. Проблема в том, что его физический уход может вызвать… нестабильность. В очень крупных активах. Необходимо смягчить переходный период.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

– Для этого требуется артист. Не для публики в привычном смысле. Для очень узкого, но крайне важного круга лиц. Задача – освоить роль этого человека настолько глубоко, чтобы после его кончины можно было время от времени – в контролируемых ситуациях – появляться, демонстрируя, что «всё под контролем». Чтобы успокоить рынки, партнёров, определённые структуры.

Анна молчала. Мозг отказывался облекать абстракцию в плоть.

– Речь о… двойнике? – наконец выдавила она.

– Нет, – поправил Волков. – О биографическом дублёре. Двойник похож. Дублёр – живёт чужой жизнью. Вам предстоит выучить не просто мимику и походку. Вы должны будете знать всё. Каждое детское воспоминание, каждую причину принятого решения, каждый скрытый мотив, каждый вкус и каждую фобию. Вы станете ходячим архивом. Живым памятником.

– А потом? Когда… переходный период закончится?

– Потом вы исчезнете. С новым паспортом, новой биографией и финансовой независимостью на всю оставшуюся жизнь. Контракт рассчитан на пять лет активной работы после смерти принципала. Полная изоляция на время подготовки. Полный отказ от вашей текущей жизни. Связи, социальные сети, телефон – всё будет разорвано. Здесь и сейчас.

Он достал из стола тонкий планшет, провёл по экрану и развернул его к Анне.

– Это сумма гонорара. Половина – безотзывный аванс на специальный счёт, который вы получите после подписания и начала исполнения. Вторая половина – по окончании проекта.

Цифры на экране не укладывались в голове. Они были не просто большими. Они были сюрреалистичными. За них можно было купить не квартиру, а целый дом. Не лечение, а лучшую клинику в мире. Можно было перестать быть Анной – бедной, затёртой, вечно просящей актрисой.

– Кто… принципал? – спросила она, чувствуя, как холодеют кончики пальцев.

– Это вы узнаете, только если согласитесь. После – пути назад не будет. Отказ от проекта на любом этапе, нарушение конфиденциальности повлекут за собой колоссальные финансовые санкции и иные меры. Мы исключаем любой риск.

Он говорил не как угрожающий, а как констатирующий. Закон тяготения. Закон денег.

– Почему я? – прошептала Анна.

Волков впервые отвёл взгляд от неё к затемнённому экрану. Казалось, он что-то обдумывает.

– Соответствие параметрам. Пластичность. Отсутствие… привязанностей. И, как нам показалось, голод. Не просто амбиции. Голод. Он – лучший двигатель.

Анна посмотрела в окно. Москва лежала внизу, как чужой, холодный космос. Её жизнь там, в той клетушке с трещиной на потолке, вдруг показалась не реальностью, а плохой репетицией. А здесь, на высоте, предлагали главную роль. Чудовищную. Немыслимую. Но главную.

Она почувствовала, как внутри что-то переламывается – страх, мораль, осторожность. Оставался только этот голод. Тот самый, который они в ней разглядели.

– Я хочу увидеть аванс, – сказала она, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. – На счёте. Без подписей, просто увидеть.

Волков кивнул, без тени удивления. Он снова провёл по планшету и передал его ей. На экране был интерфейс приватного банковского приложения. Имя владельца счёта уже было изменено. Номер счёта – длинная чуждая строка. И баланс.

Анна смотрела на цифры. Они мерцали, как маяк в кромешной тьме. Маяк, зовущий к скалам.

В голове поднялся хаос, внутренний голос рассыпался на десятки трезвых, циничных и отчаянных вопросов. «Это продажа души. В буквальном смысле. Ты станешь призраком, вещью. Голограммой. Ты соглашаешься стереть себя. Мама… а как же мама? Она будет думать, что ты пропала. Или с ней что-то „случится“ для конспирации? Они же так могут. Они на всё способны. Это ведь преступление? Обман. Мошенничество в колоссальных масштабах. Тебя могут посадить. Или… исчезнуть ты можешь и раньше, как только станешь не нужна. А вдруг этот принципал – монстр? Ты будешь работать на монстра. Ты станешь его тенью. Ты примешь в себя его яд…»

Но тут же, как щёлочь, разъедающая эту паутину страха, поднимался другой голос. Холодный, наглый, выкованный за годы унижений на кастингах, в очередях за социальными пособиями, в взглядах «благодетелей», предлагавших «помочь с ролью». «Какую душу? Какое „я“? Того „я“, которое ютятся в восемнадцати метрах с грибком на стенах? Которое трескается, как этот потолок? Тебе предлагают не стереть себя – тебе предлагают силу. Настоящую. Ты будешь не вещью. Ты будешь оружием. Дорогим и смертоносным. Мама… на эти деньги её можно вылечить. Посадить в самолёт завтра же. А не ждать очереди по квоте, которая всё равно сгорит. А мораль? Мораль – это роскошь сытых. Ты три дня ела дешёвую лапшу. У тебя нет морали. У тебя есть инстинкт выживания. И сейчас он кричит: ДА!»

Она вспомнила лицо режиссёра на последнем кастинге, который, не глядя на её анкету, сказал ассистенту: «Слишком… обычное. Ни то ни сё. Без изюма». Она вспомнила, как считала мелочь у метро, чтобы хватило на проезд, а не на хлеб. Вспомнила запах плесени в своей комнате – сладковатый, удушливый, запах тления.

Цифры на экране были антидотом. Они были чисты, конкретны, неоспоримы. Они не называли её «обычной». Они говорили: «Ты стоишь этого». Они покупали не её талант – его ставили под сомнение. Они покупали её отсутствие. Её готовность стать пустым местом, сосудом. И в этой чудовищной сделке было страшное, оскорбительное признание. Да, она была никем. Но её «ничто» оказалось дороже, чем «что-то» тысяч других.

Она представила, как вернётся в свою комнату после этого разговора. Откроет дверь. Услышит тот самый стук дождя по жести. Увидит трещину. И всё. Это будет её жизнь. До конца. Дрожащими от напряжения пальцами она почти физически ощутила шершавую поверхность визитки Игоря в кармане. Последнюю ниточку, связывающую её с миром, который считал её лишней.

А потом она представила другое. Тишину. Но не тревожную, а дорогую. Глухую, звуконепроницаемую. Вид не на соседскую стену, а на лес, на озеро, на что угодно. Полную безопасность. Возможность никогда больше не просить, не унижаться, не оправдываться. Цена – она сама. Её прошлое, её имя, её смех, её нелепые привычки. Всё, что делало её Анной. Это должно было умереть.

В груди что-то сжалось – последний спазм утопающего, хватающегося за соломинку собственной души. Это было прощание. Быстрое, без церемоний, как отрезание ненужной, отмирающей части.

Она подняла глаза на Волкова. Взгляд был уже не растерянным, а пустым. Как чистый холст. В нём не осталось ни вопросов, ни сомнений. Только готовность к принятию формы.

– Когда начинаем? – спросила она. Её голос звучал чужим – ровным, без вибраций. Голосом человека, который только что сделал выбор и шагнул за невидимую черту. Из мира «обычных» – в мир сделок, где цена человека измеряется не изюмом, а нулями.