Читать книгу Проект Ева - - Страница 6

Сон, когда он наконец пришёл, был беспокойным и наполненным звуками: стук метронома сливался со скрипом её собственных суставов и эхом голоса Евы: «…горничная… горничная…». Анна проснулась за минуту до имитации рассвета, в холодном поту, с ощущением, что её тело больше ей не принадлежит. Оно было инструментом, который плохо настроен, и за настройку теперь брались другие.

После завтрака её не повели в студию к Галине Сергеевне. Вместо этого появился Марк Волков, бесстрастный, как всегда.

– Сегодня начинается программа физической коррекции, – объявил он, не глядя ей в глаза, изучая планшет. – Вы прошли первичный цифровой анализ соответствия. Расхождения минимальны, но критичны для подсознательного восприятия. Сначала – консультация и подготовка. За вами придут.

Её провели в другую часть подземного комплекса, похожую на клинику премиум-класса: белые стены, матовый свет, бесшумные двери. В кабинете ждал человек, представившийся доктором Артуром. Лет сорока пяти, с мягкими, почти женственными руками и внимательным, лишённым всякой эмпатии взглядом хирурга-вивисектора.

– Присаживайтесь, пожалуйста, – сказал он, и его голос был таким же стерильным, как окружающая обстановка. – Мы не будем менять вас. Мы будем… корректировать акценты. Для камеры, для определённого ракурса. Для узнаваемости.

На экране возникло 3D-изображение её лица. Рядом – лицо Евы Орловой с того самого «канонического» фотосеанса. Линии, сетки, стрелки. Доктор Артур щёлкнул указкой.

– Основные точки. Скуловая дуга. У вас она немного мягче, округлее. У Евы Викторовны – острее, выступает сильнее. Это создаёт характерную игру света и тени, «строгость» профиля. Мы добавим объём с помощью инъекций стабильного филлера на основе поликапролактона. Он создаст каркас. Процедура малоинвазивна, реабилитация – несколько дней лёгкого отёка.

– А это… навсегда? – Анна с трудом выдавила вопрос.

– Эффект держится от года до полутора. Этого достаточно, – ответил он, не уточняя, «достаточно» для чего. Для проекта? Для её жизни после?

– Далее – глазная щель. У вас разрез чуть более округлый. У Евы Викторовны – миндалевидный, с лёгким, едва уловимым наклоном внешнего уголка вниз. Это не «опущенные веки», это – взгляд исподлобья, даже когда она смотрит прямо. Достигается минимальной кантопексией. Процедура занимает около часа под местной анестезией. Реабилитация – две недели. Первые дни – отёк, синяки, нельзя напрягать глаза, наклоняться, подвергать зону воздействия высоким температурам или механическому воздействию. Категорически исключена любая физическая активность, ведущая к потоотделению и повышению давления. Понятно?

Он посмотрел на неё поверх очков. Анна кивнула. Мысль о двух неделях в бездействии, с лицом, которое будет меняться без её участия, пугала почти так же, как сама операция.

– План таков: сегодня – коррекция скул. Через неделю, когда первичный отёк спадёт, – работа с глазами. В период восстановления – теория, аудио-уроки, изучение архива. После полного заживления – интенсивный физический и пластический тренинг. Вы по-прежнему будете собой. Просто… оптимизированной версией.

«Оптимизированной версией». Словно она – устаревшее программное обеспечение. Её не спрашивали согласия. Её вели.

В процедурной пахло антисептиком и страхом. Когда игла с гелем вошла под кожу скулы, Анна не почувствовала сильной боли, только давление, тупое и глубокое. Но слёзы выступили на глазах сами собой. Это были не слёзы от боли, а от абсолютной беспомощности. От ощущения, что её лепят, как глину. Доктор Артур работал молча, изредка отдавая тихие указания ассистентке. Его пальцы на её лице были тёплыми, но безжизненными.

После процедуры её отвели не в спортзал, а в небольшой класс. Там за столом сидела новая женщина – Катерина, историк-архивист, как она представилась. Хрупкая, с умными глазами за толстыми стёклами.

– Пока ваше тело адаптируется, мы займёмся памятью, – сказала она. – Не вашей. Её.

На экране пошли фотографии, документы, выписки. Но не сухие факты. Катерина оживляла их. «Видите эту дачу на Карельском перешейке? Ей было семь. Там она впервые поняла, что такое собственность. Соседский мальчик сломал её самодельный лук. Она не плакала. Она просчитала, из чего был сделан лук (ветка яблони, бечёвка от сахарного кулёчка), нашла стоимость замены и вручила его родителям счёт, приложив обломки. Детская жестокость? Нет. Раннее проявление системного мышления».

Анна слушала, и история Евы переставала быть набором дат. Она становилась логической цепочкой, где каждое событие – причина следующего. Голодное студенчество – причина безжалостности в бизнесе. Предательство первого партнёра – причина тотального недоверия. Это было страшнее, чем просто заучивать факты. Это было понимать мотивацию. Видеть мир её глазами. И с каждым часом эти глаза – эти будущие, миндалевидные глаза – казались всё менее чужими.

Через три дня, когда отёк на скулах немного спал, её всё же привели в спортзал. Но не для динамики. Иван, тренер с телом гимнаста, заявил:

– Сегодня – статика. Основа. Вы не будете двигаться. Вы будете держать.

Он заставлял её часами стоять у стены, касаясь её затылком, лопатками, ягодицами и пятками. «Позвоночник – стальной прут. Лёгкие раскрыты. Шея – продолжение позвоночника, макушка тянется к потолку». Потом – сидеть на стуле с прямой спиной, положив на голову лёгкую пластиковую чашу, которую нельзя было уронить. Упражнения были изматывающими своей монотонностью и необходимостью постоянного контроля. Мышцы горели от неподвижного напряжения.

– Ева Викторовна никогда не занималась «спортом», – пояснял Иван. – Но её осанка была безупречна. Это вопрос не мышц, а воли. Вы должны подчинить тело разуму. Заставить его забыть о привычной, ссутуленной позе выживальщицы.

Анна ловила себя на том, что даже в своей капсуле, читая досье, она теперь автоматически выпрямляла спину. Тело начинало запоминать.

Наконец настал день операции на глазах. Это было утром. Перед процедурой доктор Артур ещё раз холодно и чётко перечислил все ограничения. «Сон на спине. Холодные компрессы. Никаких наклонов. Никаких нагрузок. Абсолютный покой для лица».

Процедура под местной анестезией была самой страшной. Она была в сознании. Слышала тихий разговор врачей, щелчки инструментов. Видела, как над её лицом склоняются тени. Ощущала прикосновения, натяжение кожи, но не боль. Абсолютная потеря контроля. Она думала о том, что эти руки меняют не просто разрез глаз. Они меняют её взгляд на мир. Буквально.

После операции первые сутки были туманом. Лёгкая болезненность, отёк, ощущение тяжести век. Ей приносили еду, которую не нужно было жевать интенсивно. Всё остальное время она лежала в полумраке, слушая через наушники записи голоса Евы – не её гневные тирады, а спокойные, аналитические интервью. Голос тек в её сознание, заполняя пустоту страха и беспомощности.

Через два дня, когда синяки пожелтели, а отёк стал спадать, к ней пришёл Лев, гримёр. Он принёс с собой огромный кейс.

– Я не буду вас трогать, – сказал он. – Но вы должны видеть вектор.

Он установил перед ней зеркало и начал работать… на специальном манекене-голове, чьи черты он предварительно подкорректировал пластилином, чтобы они напоминали её новые, не отёкшие контуры. Анна, соблюдая покой, наблюдала, как на нейтральном лице возникают те самые тени, те самые стрелки, те самые «мимические» морщины. Он объяснял каждое движение: «Эта складка – не от возраста. Она от привычки слегка сводить брови, концентрируясь. Её нужно не нарисовать, а предположить светом. Вот так».

Это был гипнотический процесс. Видеть, как из ничего рождается характер, сила, история. Её собственное опухшее, сине-жёлтое лицо в зеркале казалось теперь не уродливым, а заготовкой. Сырым мрамором, в котором уже угадывался контур будущей скульптуры.

Через десять дней, когда швы сняли, а отёк почти сошёл, она впервые полноценно взглянула на себя. И замерла.

В зеркале смотрели её глаза. Зелёные, как и раньше. Но их форма… Она изменилась кардинально. Внешние уголки были чуть опущены, создавая то самое выражение усталой, вечной оценки. «Взгляд исподлобья». Даже когда она смотрела прямо. Это придавало лицу незнакомое, холодное выражение. Скулы, теперь чёткие и высокие, завершали образ. Это было лицо другой женщины. Более строгой. Более уставшей от мира. Более… значительной.

Она медленно, будто боясь спугнуть, попыталась улыбнуться. Улыбка получилась странной, искажённой новой геометрией глаз – не открытой, а чуть кривой, скептической. Улыбка, которая ставит под сомнение то, чему улыбается.

В этот момент без предупреждения зажёгся индикатор наблюдения. В зеркале, в собственном отражении, она увидела в углу комнаты крошечную красную точку. Камера. За ней наблюдали.

– Подойдите ближе к зеркалу, – раздался из динамика голос Евы. Он звучал слабее, чем в прошлый раз, но от этого не менее властно.

Анна повиновалась. Она смотрела в глаза своему новому отражению и в то же время – в объектив камеры, чувствуя, как две реальности накладываются друг на друга.

Долгая пауза. Она слышала на том конце ровное, чуть хриплое дыхание.

– Лучше, – наконец произнесла Ева. – Теперь в них есть вопрос. Но не ваш. Мой. Продолжайте.

Связь прервалась. Анна осталась стоять перед зеркалом. Она поняла, что «лучше» – это не комплимент. Это констатация прогресса материала. Но в её новых, чужих глазах, действительно, теперь жил чужой вопрос. Вопрос той, чью роль ей предстояло играть. И первый, самый страшный шаг был сделан: её собственное лицо перестало быть ей опорой. Оно стало первой успешно сыгранной ролью. Ролью новой, оптимизированной Анны, готовой исчезнуть окончательно.