Читать книгу Проект Ева - - Страница 5

В шесть утра в комнате мягко, но неотвратимо зажегся свет, имитирующий рассвет. Ни звонка, ни голоса. Просто свет, от которого было невозможно спать дальше. Режим.

За завтраком – овсянка без соли, яичный белок, половинка грейпфрута – к Анне пришла первая «наставница». Представилась просто: Галина Сергеевна. Женщина лет шестидесяти, с идеальной осанкой и глазами цвета стального свинца. Бывшая диктор центрального телевидения, как позже выяснилось. Голос у неё был бархатным, но в нём чувствовалась сталь арматуры.

– Сегодня мы начинаем с фундамента, – объявила она, усадив Анну перед большим экраном в новой, похожей на студию комнате. – С того, что идентифицирует человека быстрее, чем лицо. С голоса. Ваша задача – не подражать. Ваша задача – присвоить.

На экране запустили запись. Ева Орлова на совете директоров холдинга «Орловский концерн». Не публичное выступление, а внутреннее, жёсткое совещание. Анна замерла.

Это был другой голос. Не тот, что звучал в медиа-роликах. Здесь не было намёка на телевизионную благозвучность. Он был сухим, как щебень, низким, с лёгкой, едва уловимой хрипотцой, которую Анна теперь понимала – след болезни, но здесь она звучала как признак предельной усталости от чужой глупости. Орлова говорила негромко, почти монотонно, но каждое слово било, как молоток по гвоздю.

– …вы предоставили не отчёт, а литературное эссе о своих сомнениях. Меня не интересуют ваши сомнения. Меня интересуют цифры и алгоритмы их исправления. Следующий «шедевр» будет основанием для вашего увольнения. Без выходного пособия. Вопросы?

В кадре мужчина лет пятидесяти, вице-президент, побледнел и беззвучно качнул головой.

– Этот голос, – сказала Галина Сергеевна, ставя запись на паузу, – строится на трёх китах. Изнанка воздушности. Прессинг паузами. Абсолютная конечность интонации. Сейчас объясню.

Урок оказался пыткой. Сначала – физиология. Дыхание. «Голос рождается не в горле, а в диафрагме. Вы дышите как испуганная птичка. Дышите животом. Ощутите, как воздух наполняет вас, как шар». Анна лежала на полу, а Галина Сергеевна клала ей на живот увесистый том энциклопедии. «Поднимите его звуком. Не криком. Звуком».

Потом – артикуляция. Скороговорки, но не быстрые, а нарочито медленные, где нужно было чётко, без единой хрипотцы, выстукать каждый согласный, будто отчеканивая монету. «Не „про-с-то“, а „про-ссс-то“. Кончик языка к альвеолам. Создавайте сопротивление. Звук должен быть плотным, весомым».

И, наконец, самое сложное – интонационный рисунок. Они разбирали фразы по секундам.

– Слушайте, – говорила Галина Сергеевна. – «Меня не интересуют ваши сомнения». Обратите внимание: тон на слове «меня» чуть ниже среднего. Это – позиция силы. Она уже занята. Дальше – небольшой подъём на «не интересуют», но это не вопрос, это констатация. И финал – «ваши сомнения» – произносится с лёгким, презрительным снижением. Как будто вы ставите точку на чём-то ничтожном. Попробуйте.

Анна пыталась. Сначала выходило карикатурно. Злобная старуха из сказки.

– Вы играете злость, – холодно констатировала Галина Сергеевна. – Ева Викторовна не злится. Она констатирует несоответствие стандарту. В её тоне нет эмоции. Есть оценка. И эта оценка – приговор. Ещё раз.

Час за часом. Горло саднило, диафрагма болела от непривычного напряжения. Они отрабатывали одну только эту фразу. Сто раз. Двести. Анна ловила себя на том, что начинает ненавидеть этот голос. Ненавидеть его безапелляционность, его способность уничтожать на расстоянии.

После пяти часов работы Галина Сергеевна объявила:

– Теперь – проверка. Включим запись для принципала.

В углу комнаты зажёгся небольшой индикатор. Значит, Ева наблюдает в реальном времени. Ледяной комок снова сжался под рёбрами у Анны.

– Начинайте, – приказала Галина Сергеевна.

Анна сделала глубокий, диафрагменный вдох, как её учили. Представила не злость, а… холодную, кристаллическую ясность. Ощутила себя не в студии, а во главе стола, за которым сидят вице-президенты, от которых зависит судьба тысяч людей. Она открыла рот.

– Меня не интересуют ваши сомнения.

Звук вышел лучше. Тверже. Но в нём всё ещё была театральность. Отзвук попытки «сыграть».

Наступила пауза. Потом из динамика раздался тот самый, живой, хрипловатый голос. Голос оригинала.

– Вы звучите как горничная, – сказала Ева Орлова без всякой злобы, с отстранённым интересом патологоанатома, – которая изображает королеву. В вашем тоне – вопрос. Скрытый, но он есть. «Правда ли я так думаю? Достойна ли я так говорить?» Это слабость. Королева не изображает. Она – есть. Её слова – это и есть реальность. Вы утверждаете не факт. Вы создаёте его. Попробуйте снова. И выбросьте из головы «горничную».

Связь прервалась. Анна стояла, чувствуя жгучий стыд, смешанный с яростью. Её сравнили с горничной. Унизили тоньше и болезненнее, чем любым криком.

Галина Сергеевна молча смотрела на неё.

– Что я делаю не так? – с вызовом спросила Анна, и её собственный, жалкий голос прозвучал для неё самой предательски.

– Вы не верите, – просто ответила наставница. – Вы пытаетесь технически воспроизвести звук. Но голос Евы Викторовны – это не звук. Это проявление воли. Вы должны не воспроизвести, а излучать. Излучать уверенность, которая не допускает даже мысли о возражении. Завтра начнём с медитаций. Вам нужно найти внутри ту точку, из которой рождается такая правота. Точку абсолютного нуля, где нет страха.

Весь остаток дня Анна была в отключке. Она повторяла фразу про себя, шёпотом, пытаясь поймать это ощущение «излучения». Не получалось. В голове звучало: «горничная, горничная, горничная».

Перед сном, уже в своей капсуле, она встала перед затемнённым экраном, который превратился в зеркало в темноте. Видела своё бледное, уставшее лицо. И сказала в пустоту, глядя себе в глаза, пытаясь выжать из себя хоть каплю той силы:

– Меня… не интересуют ваши сомнения.

Звук упал на пол, разбился о тишину. Фальшиво. Слабо.

Она сжала кулаки. Не отчаяние подступало теперь. Злость. Чистая, концентрированная. Злость на себя, на эту систему, на старуху, которая смела её назвать горничной. И в этой злости, внезапно, родился новый оттенок. Почти что-то знакомое.

Она снова посмотрела в своё отражение. И сказала, уже не пытаясь «сделать» голос Орловой. Она просто выпустила наружу эту злость, облекла её в холод, в безапелляционность:

– Меня. Не интересуют. Ваши сомнения.

На этот раз звук лёг в комнату иначе. Тяжелее. Твёрже. Без вопросительной задней мысли. Он всё ещё не был голосом Евы. Но он уже не был голосом Анны-горничной. Это был голос кого-то другого. Кого-то, кто только что решил, что с него хватит.

Индикатор наблюдения в углу не горел. Но Анна вдруг почувствовала – а что, если наблюдают всегда? Что, если это и был тест? Не на подражание, а на способность найти внутри себя эту тёмную, упругую силу?

Она ложилась спать с новым, тревожным ощущением. Урок сегодня был не про голос. Он был про насилие. Насилие над её природой, над её мягкостью, над её сомнениями. И она, к своему ужасу, поняла, что первая схватка с этим насилием… доставила ей странное, извращённое удовлетворение. Как будто она прикоснулась к источнику той чёрной энергии, что питала легенду об Орловой. И источник этот обжёг её, но и притягивал.