Читать книгу Тень - - Страница 7

Три года назад

Август 1997 г.

Город Нижний Новгород

Миша уже четыре часа был в дороге. Узкая двухполосная трасса между Москвой и Нижним Новгородом проходила через множество мелких и не очень населенных пунктов, машин было достаточно много, даже в это позднее время, а мест для обгона – мало. Огромное количество аварий видел Миша на ней за последний год. Конечно, был у него свой личный рекорд в дороге от Нижнего до Москвы, составляющий три часа пять минут, что было – чрезвычайно быстро. Но тот рекорд он никогда больше не повторял, насмотревшись в дальнейшем на разбитые и искореженные автомобили. Проехав по Карповскому мосту через Оку и развернувшись на развязке, «вольво» выехал на проспект Гагарина и через пятнадцать минут припарковался около пятиэтажной хрущевки на улице Романтиков. Миша заглушил мотор и устало откинулся на сиденье. «Полпервого ночи», – подумал он. Часами Миша никогда не пользовался, но время всегда определял безошибочно с точностью до минуты. Это особенность была у него с детства и удивляла многих его знакомых. «Внутренние часы», – обычно говорил он им и улыбался. В этот момент раздался настойчивый писк пейджера, лежащего между креслами.

«Миша, позвони на домашний. Есть разговор. Леша Г.», – прочитал Миша бегущую строку на зеленом экране. Поднявшись в квартиру, Обогаев бросил на пол спортивную сумку, не разуваясь, прошел на кухню к городскому телефону и набрал номер Алексея Густова. Номер он помнил на память, впрочем, как и все номера, по которым хоть раз в своей жизни звонил. Трубку взяли секунд через тридцать.

– Алло, – раздался твердый, грубоватый голос Алексея.

– Здорово, Леш, – Миша расстегнул ворот рубашки и, натянув шнур телефона до предела, поставил на газовую плиту чайник.

– Миш, привет. Ты завтра нужен. Можешь к семнадцати подъехать к «Алым парусам»? Возьми с собой там чего-нибудь.

– Что там, серьезно? – Миша достал из шкафчика заварной чайник и банку с чаем.

– В шесть вечера будем встречаться, я тоже пораньше приеду, расскажу тебе. Давай. До завтра.

– Хорошо, буду, – Миша положил трубку, заварил себе крепкий черный чай, достал из холодильника крекер с маслом и с удовольствием уселся на кухонный диван.

Эту квартиру на улице Романтиков Обогаев снимал уже почти пять лет. Большая, двухкомнатная, она нравилась Мише своей близостью к центру города, до которого на машине было ехать не больше десяти минут, а на троллейбусе – всего пятнадцать, а также тем, что рядом находилось трамвайное депо, на территории которого Миша всегда имел возможность потренироваться. Для водителей трамваев там был оборудован небольшой спортивный зал, и Миша сумел найти подходы к нужным людям, чтобы по вечерам и по ночам в него можно было беспрепятственно попадать и заниматься.

Миша допил чай, съел несколько пластинок крекера, намазанных маслом, и отправился спать. Скинув одежду на пол, он открыл окно в спальне и с наслаждением улегся на кровать, широко раскинув ноги и не укрываясь одеялом.

«Я здесь, – подумал он, закрыв глаза, – но почему все в моей жизни происходит именно так? Может быть, все и должно развиваться подобным образом? Это моя судьба? Не ошибаюсь ли я?» Миша щелкнул выключателем прикроватной лампы и уставился в темноту комнаты. «Должен ли я быть сейчас здесь? Почему все сложилось именно так? Чего хотел от меня мой дед и моя прабабушка Шалва?» – от этих мыслей Обогаеву стало грустно и тошно. Полежав еще несколько минут, он встал с кровати и заходил по квартире, задумываясь о том и о сем, затем взял с журнального столика в гостиной раскладной нож и начал заниматься. Обогаев всегда поступал так, когда сомнения и грустные мысли одолевали его – брал оружие в руки и начинал упражняться. Это успокаивало и приводило его к ощущению если не счастья, то к состоянию полного равновесия, к пониманию того, что происходит с ним. Так он и жил все эти последние почти десять лет. Подвигавшись минут пятнадцать с ножом по комнате, Миша успокоился и опять улегся в постель. Он смотрел в темноту комнаты, пытаясь привести в порядок свои эмоции и чувства. Ноги и руки гудели от дальней дороги за рулем «вольво», но не это волновало его! «Горец ничего не вспомнит, это понятно. Как и Марина – тоже. Но проблемы, скорее всего, все равно могут возникнуть. Можно было, наверное, поступить и по-другому».

Этому, если можно так сказать, фокусу с ладонью на лбу Мишу научил его давний знакомый – Михаил Розарко в далеком 1983 году. Миша тогда находился в пионерском лагере, расположенном на острове Ольхон, на Байкале. На четвертый или пятый день своего пребывания там, точнее Миша уже и не помнил, решил он нарушить один из лагерных запретов, а именно – прогуляться в направлении Маломорского рыбзавода.

«Должно же там быть что-то интересное, – подумал он тогда, – не зря же ходить туда нельзя».

Быстро в тот день пообедав, Миша прихватил с собой фляжку, заранее наполненную водой, и, сказав ребятам из своего отряда, что пойдет погулять по территории лагеря, отправился в путь. Рыбзавод он нашел, но путешествие это приобрело для него тогда совсем другой смысл и содержание. Шагая по дороге и любуясь голубой гладью Малого моря Байкала, простирающегося слева, и расположенными за ней горами Байкальского хребта, Миша заметил впереди одноэтажные темные бараки. Их было несколько. Подойдя к ним поближе, он остановился и огляделся по сторонам. Бараков было четыре, чуть покосившиеся, их окна были крест-накрест заколочены почерневшими от времени досками. Крыши строений были целыми, вокруг на земле, насколько хватало глаз, валялись остатки одежды, тряпки, рваная обувь с деревянными подошвами, спинки и панцирные сетки металлических кроватей, разбитые деревянные ящики и доски. Чуть правее бараков располагался длинный деревянный сарай, рядом с которым стояли и лежали большие деревянные бочки, и тут же была огромная, в человеческий рост высотой, черная куча соли.

«Похоже, что это и есть рыбзавод, но почему же он заброшен, ведь вроде он еще очень даже должен работать?» – подумал тогда Миша, и тут нос его уловил запах дыма. Повертев головой по сторонам, он увидел его источник. Справа от сарая, чуть в отдалении, стоял еще один небольшого размера домик, производивший впечатление жилого.

– Эй, малец, заблудился никак? – услышал он спокойный грубоватый голос.

На углу дома стоял человек. Высокий, ростом под два метра, худой, в темных, почти черных штанах и куртке. Лицо его, покрытое морщинами, снизу венчала седая косматая борода, а из-под шапки седых же, давно не стриженных волос на Мишу смотрели внимательные и умные глаза старика.

– Здравствуйте, дедушка, – спокойно сказал ему Миша, – извините, что я вам помешал.

– Сдается мне, что ты не просто так сюда зашел, а ведь искал чего-то, так ведь? – при этих словах незнакомец вытряхнул из сине-белой пачки папиросу «Беломорканала», поджег ее спичкой и глубоко затянулся.

– Меня Михаилом зовут, – сказал Миша, – и возможно, я искал именно вас. Но я сам не знаю, почему, – добавил он, – может быть, вы мне расскажете?

Незнакомец внимательно посмотрел на мальчика, стоящего перед ним, и наконец произнес:

– Видишь, как, тезки мы с тобой. И меня Михаилом кличут. Михаилом Евграфовичем вроде я раньше был. Раз уж забрел сюда, пойдем чай пить, как раз настоялся, думаю.

Они сидели друг напротив друга, два Михаила, прихлебывали вкусный, с ягодами и листьями смородины, черный чай, и беседа, подобно дыму, поднимающемуся от черного от копоти и старости металлического чайника, потекла тогда как бы сама собой.

Сидя за деревянным столом в своем скромном жилище, Михаил Иванович Розарко, так его звали, поведал Мише свою историю жизни, которую тот выслушал от начала и до конца, не проронив ни слова.

Михаил Иванович Розарко родился в 1909 году в Белоруссии. Семья его была большая и довольно богатая. Отец, мать, братья и сестры разводили скакунов, занимались земледелием и скотоводством. В 1939 году Красная армия освободила от польского владения панами западную часть Белоруссии, и семью Розарко отправили в ссылку в Архангельскую область работать на лесоповале. Причиной этого стало то, что Розарко имели близкие связи с властями и занимались поставкой лошадей польской армии. Через два года вся его семья от тяжелых условий труда и от голода погибла. Михаил остался один. Когда же в 42-м году Сталин решил создать польскую армию под командованием генерала Андерса10, всех поляков и сочувствующих им, а также заключенных – жителей западной Белоруссии, начали собирать из лагерей для формирования отдельной воинской польской бригады. Среди них оказался и Михаил Розарко. Его одели, экипировали, накормили и отправили на фронт воевать против фашистов. В 42-м году он попал в плен и был и этапирован в Польшу, где благодаря своему знанию польского языка, уму и внешнему виду он был выкуплен английскими и польскими властями и отправлен в составе специально сформированного отряда в Африку.

В Африке Розарко несколько раз, чтобы остаться в живых, переходил с одной стороны на другую, сражался против войск Роммеля11 под Эль-Алаймейном12. Затем в составе британского экспедиционного корпуса освобождал от немцев Италию.

Прослужив долго в войсках, он решил вернуться на родину – в СССР, думая, что если он воевал против фашистов, то его примут как воина-героя и позволят вернуться домой – в родную Белоруссию. Но этого не случилось. Его без разбирательств арестовали, посадили в арестантский вагон, и так он оказался на Ольхоне. Было это в 1946 году. С тех пор прошло уже почти сорок лет, но он до сих пор живет здесь, потому что поехать ему некуда, да и незачем.

– В 54-м году лагерь закрыли, – сказал тогда дед Михаил, и всех расформировали – кого амнистировали, кого распределили по другим лагерям. Все закончилось. Ехать мне было некуда, – продолжил он, – ни дома, ни семьи, никого, куда мне было податься, я и остался тут. Хозяйство завел, корову даже заимел, вот так. Тем и промышляю. Яйца ношу в поселок и молоко, опять же картошка своя, овощи какие-никакие, грибы и ягоды.

История эта удивила и потрясла Мишу одновременно, и стала во многом для него уроком.

Миша ходил в гости к деду Михаилу еще несколько раз, пока был на Ольхоне. Розарко рассказывал Обогаеву о жизни в лагере, о лагерных порядках и особенностях. Говорили они и о фехтовании, и об оружии.

– Понимаешь, оружием может быть любой предмет. В лагере так и делали, кому это нужно было. Ложки точили, ручки зубных щеток, гвоздь любой значение имел и обломки стекол. Даже бритву, пополам сломанную, за щекой можно спрятать, потом в нужный момент достать, потихоньку изо рта языком вынув – и нет человека, горло у того перерезано или артерия нужная. Лагерное это, – дед Михаил тогда замялся, подбирая нужное слово, но не найдя его, продолжил, – фехтование, оно совсем другое. Ты вот привык, наверное, что противник твой против тебя всегда стоит, или несколько их, а ты с ними сражаешься. Ан нет, так не будет никогда. Всегда будет так, к чему ты не готов, поэтому фехтование твое ты должен с разных сторон изучить. И эта его криминальная, так сказать, сторона – очень важная и специфичная. Да и зачем обязательно нож, способов лишить жизни человека очень много. Ну вот смотри, ты в лагерь, допустим, приехал. Ты там что, бить и резать всех негодяев будешь? Оружия у тебя нет, да ладно, даже если и есть, ты что, со всем лагерем будешь воевать? Да они тебя портками вонючими до смерти забьют. Нет, милок, никакой силы, никакого фехтования – только слово, ум и хитрость – твое оружие там. С кем надо – подружиться, кого надо – друг на друга натравить, кого «зашестерить» надо, кому что пообещать, кого – купить, за сахар там или за папиросы. Нужно научиться видеть пороки людей и грамотно пользоваться ими. Так вот – это и есть третье. Почему, ты думаешь, я все это тебе рассказываю, почему в избу пустил? – сказал тогда Мише дед Михаил.

Миша молчал, пытаясь понять, к чему клонит хозяин дома.

– Я сразу разглядел в тебе то, чего другие не видят, и даже твой любимый дед не разглядел в тебе этого. Да потому, что ты такой же, как и я. Ты наделен даром видеть суть, ты можешь прочитать человека как книгу, ты можешь залезть ему в голову и заставить сделать то, что тебе нужно, и при этом всем ты еще и умен. В лагере была почти тысяча человек. Как бы я, ты думаешь, смог бы управлять ими и дожить здесь до самого конца, не получив ни одного ранения и сохранив здоровье?

Только при этих словах Миша обратил внимание, что у деда Михаила, несмотря на его годы и перенесенные тяготы, были на месте все зубы, да и двигался он легко, совсем не как старый человек.

– Попав на остров, – продолжил он, – мои силы были истощены от голода, побоев и постоянных унижений. Но здесь я очень быстро встал на ноги и даже ни разу не болел в дальнейшем, несмотря на холод, ветер и плохую еду.

– Я тоже ни разу в жизни не болел, – перебил его Миша, – никогда и вообще ничем. И еще у меня порезы и ссадины очень быстро заживают. Один день – и как будто бы и не было ничего. Да и боли, честно говоря, я почти не чувствую.

– Вот-вот, и я тебе о том же, – продолжил дед Михаил, улыбаясь. – Остров этот сильный, вот почему я здесь остался. – И, чуть помолчав, добавил: – Но не для всех он сильный. Немало я тут люду схоронил. Такие вот дела.

В тот день, в тот самый последний день их общения, когда они, сидя у бывшего заключенного лагеря на Ольхоне в его маленьком домике посреди Байкала, с удовольствием ели вареную курицу и пили вкусный черный чай, дед Михаил, вытирая старым полотенцем руки и губы, сказал Мише:

– Послушай, сынок! Ведь можно, если я буду так тебя называть?

Миша, с аппетитом уплетающий в этот момент куриную ногу, внимательно посмотрел на деда Михаила и кивнул.

– Ну, так вот. Ты имеешь определенные возможности, которых, так сказать, лишены обычные люди. Ну, не такие, как мы с тобой, – добавил он, глядя в спокойное лицо Миши, переставшего жевать.

– Твоя прабабка провела с тобой определенную «работу», если так можно выразиться, и наделила тебя особыми дарами и возможностями. Ты же это знаешь? Ведь так?

– Ну да, дед Михаил, – Миша уже вытер руки и отхлебнул из кружки горячий чай.

– Ну, так вот. Ты же не думаешь, что ты сам по себе такой – дед Михаил улыбнулся, – особенный? Понимаешь, все у нас думают, что они какие-то особенные: везучие, пронырливые, семи пядей во лбу, но!.. – тут он выдержал многозначительную паузу, – они все ошибаются. И ты, и я, и твоя прабабка – мы это совсем про другое. Совсем, – дед Михаил достал папиросы и прикурил. Выпустив несколько раз клубы сизого дыма к потолку, он наполнил комнату не только табачным запахом, но и каким-то особым ощущением и настроением, которые Миша мгновенно почувствовал. «Какой же сильный человек, и он – как демон или дьявол, что ли», – подумал Миша, пытаясь унять дрожь, пробежавшую по всему его телу.

– Так вот, – продолжил дед Михаил, – если ты хочешь, чтобы человек последовал твоей воле, ты ведь обычно находишься всегда около него. Очень близко, ну, метр-полтора. Тебе при этом нужно находиться рядом и смотреть ему в глаза. Да, глаза – это очень важно. Глаза – это колодцы внутрь, это дверь в человека, через них очень легко туда попасть, – дед Михаил очень тщательно подбирал слова, чтобы Миша понял его, – но, – тут он снова выдержал многозначительную паузу, – если твоя связь с человеком будет тактильной, то есть если ты будешь держать его за руку, допустим, или касаться его ноги или плеча, твои возможности возрастут во сто крат. И не забывай, что есть люди с очень сильной волей, подчинить которую бывает ой как сложно. Как правило, это люди, прошедшие большую школу общения, жизненную школу, принимающие важные и непростые решения, да ты еще встретишь таких людей обязательно, – дед Михаил потушил пальцами папиросу, бросил ее в консервную банку, служившую пепельницей, и тут же прикурил новую. – Лучше клади руку на лоб человека. Мужчинам – левую, а женщинам – правую. Да, на лоб.

– Почему так, дед Михаил? – Миша впитывал каждое слово своего наставника подобно тому, как песок впитывает воду в жаркий день.

– Да все очень просто, – дед Михаил посмотрел Мише прямо в глаза, – потому что твоя левая рука – это женщина, она хитрая и непредсказуемая, через нее протекает женская сила, живущая в тебе, а она – лучше всего управляет мужчинами. Правая же твоя рука – мужчина, и через нее лучше всего протекает мужская сила, способная подчинять женщин. Но, – тут дед Михаил поднял руку, – ты всегда можешь делать выбор, понимая, какой перед тобой человек, с какой, так сказать, стороны к нему лучше подойти, – с этими словами он засмеялся и откинулся на спинку стула, который при этом жалобно заскрипел.

«Я ведь это уже слышал от деда, – Миша вспомнил тот разговор с дедом Николаем, когда они обсуждали особенности левой и правой руки в управлении оружием, – они случайно не знакомы? Ух, это все удивительно». Очевидно, у Миши при этих мыслях было такое лицо, что дед Михаил захохотал:

– Миша, ну что я такого тебе сказал, что ты в статую прямо на глазах превратился?

– Нет, нет, дед Михаил, просто вспомнил кое-что, – Миша вышел из оцепления.

– Ну, давай уже, пора тебе, наверное, и помни, я всегда буду тебе рад. И я – всегда здесь. Долго я еще проживу, знаю, – с этими словами дед Михаил тогда потрепал Мишу по голове и взъерошил ему волосы.