Читать книгу Истинный Путь - - Страница 3

Питтсбург, Пенсильвания. 21 марта 1999 года

__________________________________________________

Полицейский участок пах подгоревшим кофе, мокрой шпатлевкой и дешевыми сигаретами.

Этот запах всегда одинаковый – в любом городе, в любом штате. Дешёвый освежитель воздуха «Морской бриз» только подчёркивал его, как дешевая помада подчёркивает трещины на губах.

Меня провели через просторную приёмную, выкрашенную в неблагородный голубой цвет, к стойке, за которой, закинув ногу на ногу, сидел молодой офицер. Волосы взъерошены, взгляд такой, будто он успел пожалеть о выборе профессии где—то на третьем месяце службы.

При моём приближении он попытался выдать то, что, по его мнению, должно было выглядеть как приветливая улыбка.

– Доктор Митчелл? – уточнил он и даже соизволил встать, словно я была кем—то вроде прокурорской проверки.

– Она самая.

– Пожалуйста, выложите все металлические предметы и пройдите через рамку.

Я положила сумку на металлический столик. Кожа куртки скрипнула. Пальцы по привычке обшарили карманы.

Сначала на стол легла связка ключей. Увесистая, шумная:

Два брелока в виде капибар – подарок от бывшей пациентки, шутка про «самое спокойное животное на планете»; пара бессмысленных цепочек; два старых ключа от дверей, которых уже не существовало; обшарпанная открывашка; крошечный перочинный нож, настолько нелепый, что каждый раз вызывал у меня странное чувство – смесь иронии и странного утешения.

Офицер подцепил самый длинный ключ и покрутил в пальцах.

– Вам карман не оттягивает? – спросил он с ленивым любопытством.

– Привыкаешь, – обрезала я и выложила зажигалку, помятую пачку сигарет, несколько монет. Офицер мельком заглянул в сумку: таблетница с рецептурными лекарствами его не заинтересовала. Или он доверял мне, или не желал связываться с чужой фармакологией. Скорее второе.

Я прошла через рамку. Металл брякнул, но лампочка не загорелась.

Меня уже ждали.

Он стоял у дверей в коридор, устало привалившись плечом к косяку.

Тёмные брюки, белая рубашка навыпуск, помятая, верхняя пуговица расстёгнута – не по уставу. Двухдневная щетина, тёмные волосы, явно пережившие не одну безуспешную попытку быть уложенными.

И глаза.

Тот самый взгляд – внимательный, оценивающий, без открытой враждебности, но и без особого тепла. В нём всегда оставалась мелкая, сухая насмешка, направленная не столько на собеседника, сколько на саму ситуацию.

Райан.

За три года он почти не изменился. Разве что глаза стали чуть темнее.

Или это освещение?

В этих коридорах любой живой человек выглядит немного больным. В груди что—то болезненно дёрнулось. Память о тепле, о чьей—то большой ладони на голове, неловко поглаживающей волосы в жесте сочувствия, о мужском плече, на котором однажды я позволила себе уснуть, запах дешёвого кофе, смешанный с его одеколоном – и тот странный покой, который я тогда себе позволила.

«Это в прошлом».

Воспоминания были легко задавлены небольшим усилием.

– Привет, Анна, – Тот же голос – немного хрипловатый, с сухой усмешкой в конце фразы. – Рад видеть. Точнее… – он неловко развёл руками. – Ты понимаешь.

– Здравствуй, Райан, – я позволила себе ободряюще улыбнуться. – Мы хоть раз виделись без печального повода? Давно вернулся в Питтсбург?

– Не очень, полгода как.

Он мельком улыбнулся в ответ. Неловкость повисла между нами, как нитка, которую никто не решался перерезать.

– Пойдём, – наконец кивнул он. – Билл хочет, чтобы ты сначала послушала, а потом уже… – он неопределённо повёл рукой.

Что будет потом осталось загадкой, спрашивать я не стала.

Мы прошли по длинному коридору, выкрашенному в унылый бледно—жёлтый цвет. Краска в углах местами облупилась, местами пошла пузырями, которые очень хотелось ткнуть ногтем.

На стене висела доска объявлений: потерянные собаки, профсоюзные собрания, карикатуры с подписями. Отдельный стенд был посвящён «Рождественским чудесам»: полицейские в домашних интерьерах, дети, пластмассовые ёлки.

Мой взгляд зацепился за один снимок: мужчина в форме поднимает на руках девочку лет пяти. Девочка сияет, у мужчины мягкая, усталая улыбка. Подпись: «Папа – наш герой».

Стенд казался попыткой убедить самих себя, что это – обычная работа. Обычная жизнь.

Райан остановился перед дверью с табличкой «Комната для допросов 2». Открыл её и пропустил меня вперёд.

Комната была стандартной до предсказуемости. Стол. Три стула. Зеркало во всю стену – всем известное окно в комнату для наблюдения. Кондиционер гудел так громко, словно пытался заглушить мысли.

У стены стоял мужчина лет шестидесяти. Плотный, широкоплечий, с коротко остриженными седыми волосами. Крупные, загорелые руки – не офисные. С таким телосложением он мог бы быть фермером или хозяином мастерской.

Билл Милиган. Начальник отдела расследований. Человек, который уже лет двадцать собирается на пенсию.

– Доктор Митчелл, – кивнул он. – Спасибо, что приехала так быстро.

Я не дала себе времени на любезности.

Слова выстрелили быстрее, чем я успела их упаковать в аккуратную профессиональную форму: – Как вы можете быть «не уверены», касается ли это моей семьи или нет? Что происходит? Что – то с Еленой?

Билл слегка приподнял ладонь – жест человека, который привык усмирять разъярённых свидетелей, пьяных соседей, слишком эмоциональных матерей убитых детей.

– Понимаю твое беспокойство, – сказал он сухо. – Но прошу, присядь. Есть протокол.

Я села. Стул был жёсткий, неровный, левая ножка – чуть ниже остальных и стул ощутимо вело. Я почувствовала, как мой внутренний контрол—фрик отметил это как угрозу устойчивости, и тут же отдала себе мысленный приказ: сядь и не передвигай его триста раз.

На столе лежала тонкая папка, пара фотографий, перевёрнутых картинкой вниз, на белой стороне что—то написано, но подчерк был очень неразборчивым.

Райан сел напротив, Билл – чуть в стороне, ближе к зеркалу. Он придвинул фотографии ко мне.

В такие моменты мозг превращается в неадекватного художника: поспешно рисующего самые ужасные варианты того, что ты сейчас увидишь. Один за другим. Каждый кажется вероятнее предыдущего.

И всё равно реальность оказывается другой.

Первая фотография была цветной. Но цвета на ней выглядели ненастоящими.

Серое, свинцовое небо. Бетонные блоки заброшенной стройки, ржавая арматура, торчащая как сломанные кости. Грязная земля, смесь песка и мусора: осколки кирпича, полиэтилен, одинокий ботинок.

Посреди – тёмное пятно тела.

– Убитого на фото зовут Марк Лоуренс, – сказал Билл. Голос стал официальным, как для рапорта. – Архитектор. Тридцать семь лет.

Марк.

Имя болезненно ударило по ушам. Сразу за ним всплыл образ сестры. Елена. Её голос по телефону, натянутая бодрость – слишком ровное «правда всё нормально».

С дрожью, я перевернула следующую фотографию.

Тело лежало на спине.

Руки раскинуты в стороны, несимметрично, будто их сильно дёрнули, а потом бросили. Явно его сюда тащили. Одежда разодрана, ткань разошлась зубцами; рубашка тёмная от крови, местами почти чёрная. На груди – десятки ран, сгрудившихся в кашу. Некоторые – колотые, некоторые – рваные. Не точные хирургические, а яростные, хаотичные.

Лицо.

Или то, что от него осталось.

Кожа на черепе была обожжена неравномерно. Какие—то участки – гладкие, блестящие, словно покрытые лаком, другие – серо—чёрные, с пузырями. Нос почти отсутствовал, губы слиплись в странную линию. Но даже обгоревшее, это лицо было мне знакомо.

Крупный план.

На лбу, по центру чёрной, обугленной кожи, алым, слишком ярким, слишком «живым» на этом фоне, были выведены три цифры и двоеточие.

2:16.

Помада. Она ложилась неровно, полосами, но цвет был безупречен. Холодный, плотный красный, без малинового и оранжевого подтона. Я узнала оттенок раньше, чем осознала, ЧТО именно узнаю.

"Russian Red".

Самый продаваемый оттенок девяностых. По заверениям рекламы – «подходящий всем женщинам».

Похожую носила мама.

– Причина смерти? – спросила я. Голос звучал чужим, слишком ровным: будто был заранее записанным.

– Удушение, – ответил Райан. – Ножевые – уже после. Посмертные.

Моё тело отреагировало раньше, чем голова. В груди сжалось, дыхание стало неглубоким. В пальцах появилось лёгкое покалывание, как будто вся кровь прилила к кружащейся голове. Я натянула рукава ещё сильнее, до костяшек.

– Ладони, – прозвучало едва слышно, я продублировала фразу жестом и указала на фото. – Символика. «Руки, пролившие кровь» или «руки, что грешили» – смотря в какой книге искать описание.

Билл указал пальцем на другую фотографию – его ноготь был коротко острижен, на боку пластырь – тонкая полоска.

– Это не все, – сказал он. – Смотри.

Эта фотография была почти такой же, как предыдущая, только кадр был обрезан: лоб Марка занимал весь снимок, кожа – матовая, треснувшая. Красные цифры выглядели ещё ярче.

2:16.

Память иногда работает быстрее сознания.

– Я думаю. Матфей, – произнесла я. – Вторая глава, шестнадцатый стих. Подходит по смыслу.

Двое мужчин посмотрели на меня одновременно.

Райан – с лёгким узнаваемым прищуром. Билл – пристально, чуть наклонив голову, как хищник, заметивший необычное движение.

– Процитируете, доктор? – спросил он. Без насмешки. Просто попросил.

Я снова посмотрела на цифры, слова пришли сами:

– «Тогда Ирод, увидев себя осмеянным волхвами, весьма разгневался и послал избить всех младенцев…»

Остановилась. Дальше текст знать было не обязательно – смысл уже и так был понятен.

– Это стих о гневе, – сказала я. – О мстительном, безжалостном гневе правителя, которого обманули.

На миг перед глазами всплыла другая картинка: Греховница Гнева в красном, обгоревшем рубище. Маска на лице. Потрескавшиеся губы, засохшая кровь. Люди, ползущие к её ногам.

– Значит, – сказал Райан, слегка постукивая пальцами по столу, – нашему убийце не нравится, когда его обманывают? Могу понять.

Ирония в голосе была сухой, но глаза оставались серьёзными. Он всегда делал так: лёгкая шутка – как тонкая плёнка, через которую он смотрел на особенно мерзкие вещи.

– Или, – заметила я, – он считает, что жертва часто гневалась. «Грешила гневом».

Я всё ещё избегала называть Марка по имени.

– Это не одно и то же, – решила все – таки уточнить .

Билл скрестил руки на груди. Рубашка на животе натянулась.

– Ты видишь в этом… – он чуть сморщился, подбирая слово, – ритуал?

– Я вижу попытку придать убийству смысл, – ответила я. – Попытку выстроить внутреннюю логику. Вопрос в том, чья это логика. Одинокого психопата, который зачитывается Библией и ненавидит свою мать…

Я замолчала, сделала короткую паузу.

– Или? – тут же подхватил Билл.

– Или что—то другое, – сказала я. – Слишком мало данных, а я не провидица, чтобы гадать вам на растворимом кофе.

Осененная догадкой, я подняла глаза на мужчин напротив: – Или это не единственный труп…

Билл сжал губы.

– Ты права, – сказал вместо него Райан. Он развернул ко мне ещё одну папку, на этот раз тонкую, с парой листов. – Но прежде чем мы пойдём дальше… Анна. Мы должны кое—что прояснить.

«Вот оно. Эмоциональная кульминация»

Я перевела взгляд с фотографий на них двоих.

В их глазах не было той опустошающей жалости ко мне, чтобы посчитать что случилось еще что—то более страшное. Это вселяло некоторую надежду. Похоже больше никто не умер. Уже хорошо. Но затянувшаяся фаза в желании «подобрать слова» затянулась – это раздражало. Ногти впивались в кожу, пальцы побелели от напряжения. Я заставила себя разжать их, медленно, по одному.

– И… – я сглотнула. – Что с Еленой?

Этого вопроса они ждали. Это была та точка, к которой они аккуратно подводили.

Билл выдохнул.

– Её нет, – сказал он. – В смысле… её нет дома.

Он поднял руку, словно хотел остановить всё, что сейчас начнёт бурлить у меня в голове.

– В квартире Лоуренсов порядок, следов борьбы нет. Соседи слышали крики ночью, но решили, что это… – он дёрнул уголком рта. – Семейное. Никто не вызвал полицию. Тело Марка нашли на стройке через два дня. Елены нет. Ни дома, ни у друзей, карточки она не использовала. Телефон отключён. Машина на месте. Ты что—нибудь знаешь?

Я растеряно покачала головой. В последний раз мы виделись три месяца назад.

Было ли что—то подозрительное? Чему я не придала значения?

Обрывки воспоминаний всплывали без особой логики:

Елена на моей кухне, смеющаяся над какой—то особенно едкой репликой; красное вино выплёскивается из бокала, оставляет пятно на белой скатерти, она пытается его вытереть.

Елена с жёлтым, синеватым следом на запястье.

– Дверью прищемила, – сказала она тогда, пряча руку быстрее чем было необходимо.

Елена в детстве, с косичкой, скачет босиком по пыльной земле ранчо, смеётся, убегает вперёд, а я кричу ей: «Елена, не лезь не туда, там крапива!» – она всё равно наступает, а потом плачет, а я дую ей на ступню и в следующую секунду она уже смеется – слишком щекотно.

Сплошной сумбур.

– Когда вы виделись последний раз? – Новый вопрос отвлекает от горьких воспоминаний.

– На Рождество.

«Так давно. Была ли она по—настоящему счастлива тогда? Или я была слишком невнимательна, чтобы увидеть фальшь?».

– Анна, она подозреваемая, – тихо добавил Райан. – На данный момент.

Я почувствовала, как внутри что—то рвануло. Гнев, страх, отрицание – всё вместе. В горле встал ком.

– Нет, – естественное отрицание. – Этого не может быть. Она – жертва. Если бы вы ее знали! Она… Она такая маленькая и хрупкая…

Билл посмотрел на меня внимательно.

– Я понимаю, —было видно, что ему действительно не всё равно. – Но я не могу игнорировать факты. Марк был известен как человек… горячий. Соседи говорят о криках, о ссорах. Одна соседка упомянула синяки у Елены.

Он пожал плечами: – Когда женщина терпит много лет, а потом что—то ломается – иногда это выглядит именно так.

– Вы правда думаете, что моя сестра способна… – я запнулась, потому что в голове всплыло обгоревшее лицо Марка, и вопрос оборвался сам.

– Вы сами сказали, что он был задушен. По статистике женщины не занимаются удушением. Слишком медленно, близко, слишком лично. Статистика скорее за нож в момент реальной угрозы или за яд, если хотят избежать наказания.

Билл не ответил сразу. Это было достаточно красноречиво.

– Мы думаем, что рассматривать эту версию обязаны, – вмешался Райан мягче. – Как и другие. Есть и вторая: какие—то поклонники дьявола, сатанисты, тебе это слово нравится ещё меньше, чем нам… – он чуть усмехнулся. – С ритуальчиком на пустыре.

Он кивнул на цифры на лбу.

– Но, сама понимаешь, когда у мужчины такая история домашнего насилия, жена пропала, а её сестра – специалист по культам… – он развёл руками. – Нас автоматически интерисует все.

Я откинулась на спинку стула, уставилась в потолок.

Забавно, но в действительности он был белым только в теории. На деле – сероватым, с жёлтыми ореолами вокруг старых ламп, с тонкими трещинами, бегущими от угла к углу.

Я поймала себя на том, что начинаю считать их.

Раз. Два. Три.

Это было лучше, чем позволить себе вскочить и накричать на них.

«Может, они специально не делают ремонт, – подумала я. – Эти трещины хорошо отвлекают».

– Что вы от меня хотите? – спросила я.

Билл и Райан обменялись быстрым взглядом. Видимо, именно к этому моменту они и шли.

– Твой профессиональный взгляд, – сказал Билл. – И твою… извини, личную мотивацию.

Я хмыкнула.

– Милый эвфемизм для слова «одержимость».

– Ты – единственная, в прямом доступе, кто знает этот… мир изнутри, – вмешался Райан. – Ты видишь то, что мы не видим. В прошлый раз ты помогла нам поймать его, – он слегка качнул головой в сторону стены, где, я знала, висела фотография педофила, которого мы тогда взяли, – потому что понимала его логику.

Я помнила тот случай. И три месяца без сна после него.

– Сейчас, возможно, речь тоже о логике, – добавил он. – Только другой.

– Вы хотите, чтобы я сказала вам, как думает человек, который верит в грехи, кровь и цитаты из священных текстов, – уточнила я хмуро. – Без проблем. Я этим всю жизнь занимаюсь.

– Формально ты будешь «неофициальным консультантом», – сказал Билл. – Это значит: нет бумажного договора, нет официальной оплаты, но есть доступ к материалам и право голоса.

Он поднял палец.

– И никаких самостоятельных расследований, – добавил он. – Никаких поездок на места, о которых мы не знаем. Ни в Техас, ни на Марс.

– Ты согласна? – спросил Райан.

Я снова посмотрела на Марка. На его лоб. На чёткий, безупречный росчерк цифр, написанных маминым оттенком помады. Представила Елену – где—то там, между этими фактами, как птицу, попавшую в сеть, о которой она даже не знает.

В груди всё сжалось, но вместе с этим поднималось что—то другое – холодное, знакомое чувство: ясность. Так бывает, когда боль отодвигается, чтобы освободить место для действия.

– При одном условии, – сказала я.

– Слушаем, – кивнул Билл.

– Вы официально ставите поиск Елены приоритетом, – произнесла я медленно. – Не как подозреваемой. Как пропавшей женщины, возможно, жертвы. Вы делаете всё, что можете, чтобы найти её живой.

Я встретилась взглядом с Райаном. – И ты мне это обещаешь. Не как детектив. Как человек, который… – я чуть поморщилась, не любила использовать дешевые манипуляции. – Который знал ее лично.

«Потому что спал с ее сестрой…» – добавила я уже про себя.

Он усмехнулся уголком губ, понимая, а главное принимая намек: – Обещаю.

Вскоре Билл попрощался и вышел. Дверь за ним закрылась с сухим щелчком. Райан остался.

Несколько секунд мы просто сидели. Он, опершись локтями о стол, переплетя пальцы. Я – молча сжимая пачку салфеток, которую так и не использовала.

– Ты как? – спросил он.

Самый банальный вопрос на свете. Особенно в полицейском участке.

– Не очень, – честно ответила я. – Но это у меня хроническое.

Он чуть улыбнулся.

– Сможешь работать со мной? – Продолжил. – Не будет… неловко?

Я посмотрела на него поверх рук.

– Неловко – это встретить бывшего у полки с туалетной бумагой, – сказала я. – Труп, вероятно не один, и пропавшая сестра автоматически отменяют это ощущение.

Он коротко усмехнулся. Потом я.

Смех был сухим, но живым. Иногда именно это и отличает тех, кто сидит за этим столом, от тех, кто лежит на фотографиях.

– Пойдём, я тебя провожу, – сказал он, поднимаясь.

– Почему ты уверен, что мне пора уходить? – прищурилась я. – Я думала, вы жаждете аналитики.

– Ты время видела? – он кивнул на часы над дверью. – Почти одиннадцать. Большинство уже ушло. Патрули работают, а отдел – нет.

Он шагнул ближе, будто собирался коснуться моей руки, но одёрнул ладонь.

– Ты устала, даже если сейчас этого не чувствуешь, – произнёс он. – Адреналин держит. Скоро он закончится. Лучше, если в этот момент ты будешь дома, а не в допросной.

Я вздохнула.

– Хорошо, – сказала, вставая. – Но, Райан…

– М? – он остановился в дверях.

– Я правда не верю, что Елена это сделала, – сказала я тихо. – Даже если Марк её бил. Даже если… – я споткнулась о собственные мысли. – Она не такая.

Он долго смотрел на меня, будто что—то взвешивая.

– Знаешь, – сказал он наконец, – за десять лет работы я понял одну вещь…

Он поднялся, подошёл ближе:

– Люди редко такие, какими мы их себе представляем. Это утверждение работает одинаково в любую сторону.

Его рука успокаивающе сжала мое плечо : – Но это не значит, что мы не должны бороться за тех, в кого верим.