Читать книгу Истинный Путь - - Страница 5

Питтсбург, Пенсильвания. 22 марта 1999 года

__________________________________________________

Я крутила в руках тонкий бумажный стаканчик, который уже начал размокать под пальцами. Пить я не собиралась. Кофе был не для этого. Он являлся законной возможностью занять руки, чтобы они не начали делать то, что делали всегда – натягивать рукава до самых ногтей, когда мир казался недостаточно уютен, чтобы в нем можно было спокойно мыслить.

Лампочка под потолком моргала – дохлая флуоресцентная полоска. Воздух был сухой, комфортный: кондиционер гудел, как старый холодильник, выдувая в комнату струю искусственного холода. Запахи слоями: бумага, тонер, пот, табак, застоявшийся воздух, дешёвый дезодорант и где—то на фоне – всё тот же подгоревший кофе.

– Доктор Митчелл, – голос Билла вернул меня обратно к столу. – Давайте по порядку.

По порядку он умел. Перед ним лежала папка с идеально выровненными зелёными разделителями. Между ними – отчёты, распечатки, рапорты. Стикеры, стрелочки, даты, маленькие пометки на полях. Билл не относился к делам легкомысленно: он их пережёвывал. Медленно. По кусочкам. И сейчас собирался скормить это мне.

На столе лежали три файла.

Один – я уже знала слишком хорошо, хотя отчаянно делала вид, что это не так: Марк. Фотографии его тела всплывали даже тогда, когда я просто закрывала глаза.

Два других – новые.

Билл открыл верхнюю папку, развернул фотографию и положил её передо мной. Его пальцы были широкими, с заметными венами, ногти – коротко стрижены.

– Миранда Уолтер, – произнёс он. – Тридцать лет. Предполагаемая дата смерти – седьмое января этого года.

На снимке был овраг – черный, местами в снегу, с чахлыми кустами по краям. На дне – женское тело, неуклюже вывернутое, как брошенная кукла. Лицо уже успели обглодать хищные животные. Отсутствовали нос, губы, вместо глаз темные провалы.

Страшная картина. Я подавила желание отвернуться.

На лбу чёрными чернилами, размашисто, неровно, было выведено:

25:30

Цифры резали глаз.

– Матфей, двадцать пятая глава, тридцатый стих, – автоматически сказала я. Память сработала быстрее, чем внутренний цензор. – «А негодного раба выбросьте во тьму внешнюю: там будет плач и скрежет зубов».

Где—то за окном кто—то засмеялся – резкий, живой, будничный смех. Он звучал так, будто принадлежал вообще другой реальности.

– Её нашли через две недели после пропажи, – продолжил Билл. – Точная причина смерти – кровопотеря.

Он перевернул ещё один снимок. – Сердце вырезано. Тело частично обескровлено. Обугливание – уже после смерти.

Я наклонилась к фотографии. На этом фото Миранда была ближе. Грудная клетка – вскрыта, ребра вывернуты наружу. Края раны – неровные, но не рваные. Разрез был достаточно уверенным – так написал в отчете судмедэксперт. Кожа на груди обуглена, местами почернела, местами осталась красной. Внутри – пустота. Там, где должен был быть плотный мышечный орган, – чёрная тень.

Это не было похоже на «искусство» некоторых садистов, любящих рисовать ножом кривые орнаменты ради оргазма своего эго. Не было выверенных линий. Тут было: надо – сделал.

Функция, а не форма.

– На шее – оранжевая лента, – добавил Райан.

Он сидел справа от меня, привалившись к спинке стула. Мог показаться расслабленным, если не смотреть на мышцы на шее – они напряглись, когда он заговорил: – В крови – высокий уровень фруктозы и седативных препаратов. Группа крови – первая, положительная.

– Фруктоза, – повторила я.

Будто по команде где—то под кожей ожила память о запахе – густом, липком, сладком до тошноты.

– Следов сексуального насилия нет, – добавил Билл, листая.

– Где её нашли? – спросила я, отрывая взгляд от вскрытой груди.

– Овраг за шоссе, – ответил Райан. – Рядом со свалкой.

И перевернул страницу.

– До этого, – нашёл взглядом нужные строки, – несколько месяцев жила на улице. Просила милостыню у метро, иногда в парке «Оушен—Крик».

– Безработная, – кивнул Билл. – С семьёй не общалась. Алкоголь – есть в анамнезе, но без тяжёлой зависимости.

Я ещё раз посмотрела на её лоб.

25:30.

Негодный раб. Тьма внешняя.

«Лень», – спокойно, безэмоционально, произнёс внутри голос Виктора. «Тот, кто не умножил дар. Кто закопал талант в землю. Кто ничего не сделал.»

Я отодвинула фотографию, и Билл тут же положил передо мной следующую.

– Сандра Винтур, – сказал он. – Сорок лет. Дата смерти – ориентировочно двадцать пятое февраля.

На этот раз – задний двор какого—то ресторанчика. В кадре – кирпичная стена, металлический контейнер для мусора с приоткрытой крышкой, чёрные пластиковые мешки, разорванные птицами.

И внутри – женское тело. Обнаженное, живот – вспорот. Внутри – чёрная, обугленная пустота. Рот набит маленькими кусочками яблок. На шее синяя лента.

– На лбу выцарапано «3:18–19», – напомнил Билл. – Послание к Филиппийцам.

Цифры были неровными, будто их царапали не ножом, а чем—то более тупым. Вокруг – воспаление.

Я знала, как это должно было болеть.

– «Ибо многие, – зачитала вслух, не глядя в текст, – о которых я часто говорил вам, а теперь даже со слезами говорю, поступают как враги креста Христова; их конец – погибель, их бог – чрево, и слава их – в сраме; они мыслят о земном».

Их бог – чрево.

– Чревоугодие, – тихо сказала я. – Ещё один Библейский грех.

– В крови – снова фруктоза и седативные, – продолжил Райан. – Группа крови – четвёртая, положительная. На шее – синяя лента.

– Обугливание – в обоих случаях посмертное, – уточнил Билл, постучав по отчёту. – Ожоги не сопровождаются реакцией тканей.

Он перевернул лист:

– На руках и ногах – следы от верёвок. Мозоли, ссадины. Мелкие повреждения тазобедренных суставов и коленей… – он на секунду поднял взгляд. – Судмедэксперты считают, что их какое—то время держали в неестественном положении. Может быть сидели, на твёрдом, холодном полу. Долго.

Я чуть сильнее сжала бумажный стаканчик. Пальцы предательски дрогнули. Несколько капель кофе выплеснулись на крышку, обожгли тыльную сторону ладони. Боль была мелкой, но очень реальной. Это помогло.

– «Держали» – значит, – сказала я медленно, – у нас есть место. Или было. Логово.

Я перевела взгляд с одной фотографии на другую.

– И есть время, – добавила. – Они пропадали заранее, но умирали… – я скользнула глазами по строкам отчёта, – максимум за сутки до того, как их находили.

– Мы проверили, – кивнул Райан. – Между смертью смертью Миранды и Сандры интервал в около шести-восьми недель.

– И обе недавно рожали, – бросил Билл.

Фраза ударила, как наотмашь.

– Рожали? – спросила я. – Насколько недавно?

– В пределах нескольких недель, – Райан вернулся к сухому тону. – Ткани ещё не до конца восстановились. Опущение матки, микротрещины… Судмедэксперты не сомневаются.

– Детей не нашли, – Билл говорил спокойно, слишком спокойно. – Ни живых, ни мёртвых. Ни рядом, ни в домах. Соседи видели их беременными. С младенцами – никто.

«Воплощение греха – это не мать. Это ребёнок.

Своими руками избавившись от греха, мы сможем очиститься.»

Фразы из прошлого всплывали сами, без моего участия.

Я положила фотографии рядом: Миранда, Сандра, Марк. Три лица. Три тела. Три разных истории, объединённые чужой рукой.

Глубокий вдох.

– Трое убитых за три месяца, – начала я, как будто составляла профиль для учебника. – Две – женщины, недавно ставших матерями, одна – бывшая бездомная. Обе – с признаками недавних родов. Обе – с вырезанным сердцем. Обе – частично обескровлены.

Я постучала пальцем по строке в отчёте. – Уровень фруктозы аномально высокий только у двоих. У женщин плюс седативные. У Марка – нет.

– У него в крови только алкоголь, – вставил Райан. – И немного кофеина. Видимо, пил перед тем как…

Он замолчал.

– Символика, – продолжила я. – Цифры на лбах. Библейские ссылки. Гнев Ирода. Негодный раб. Бог – чрево.

Перевела взгляд на ленты. – Цветные ленты на шеях у женщин. Оранжевая. Синяя.

Кусок моей памяти вновь ожил: «у Жадности – жёлтые ленты; у Похоти – синие; у Лени – серые; у Зависти – зелёные…»

Выдох. Вряд ли им понравится то, что я скажу дальше: – Делая поспешный вывод, я бы предположила, что кто—то строит свою маленькую систему очищения. Наказание грешников по выбранным стихам. Очень избирательное прочтение Библии.

Кивок в сторону снимка Марка.

– Тогда вопрос: зачем мужчина? С сердцем на месте, но с отрезанными ладонями. С гневом на лбу, но без всего остального.

– Может, он – исключение, – предположил Билл. – Семейный мотив, ревность…

– Ритуальные системы не любят исключения, – возразила я. – И не терпят импровизации.

Я ткнула ногтем в оранжевую ленту.

– Это – не случайность. И синяя – тоже.

Ленты казались настолько инородными на этих чёрно—красных фотографиях, что от них было почти физически мерзко.

Как детские банты на горле мертвеца.

– Что они означают? – спросил Райан.

Голос у него был по—прежнему спокойный, но я знала: если он задаёт вопросы – значит, пазл у него в голове уже начал складываться, и теперь он ищет недостающие части. Я посмотрела на него. Его глаза были внимательными, но не давящими. Он умел ждать. Это всегда раздражало и одновременно подкупало.

– Цвет в религиозных структурах почти всегда что-то значит. Тоталитарные секты, особенно с религиозным уклоном зачастую требуют от своих последователей одеваться в неяркую, скромную одежду. Иногда у них даже есть своя униформа. Поэтому яркие цвета всегда имеют свой смысл. В любом культе, не только в том, где выросла я.

Единственное яркое на снимках – это кровь и ленты. Все вокруг серое, мертвое, как тела, что были центром кадра. В этом даже была своя эстетика.

– Оранжевый… – я задумалась. – Цвет чревоугодия. Синий —похоть.

Подсказки? Намеки на следующую жертву? Голова начала болеть от слишком аккуратных параллелей.

«Все равно слишком мало деталей».

Требовать больше было страшно. Еще детали – еще жертвы. Я подняла взгляд на Райана. – То, что скажу дальше не стоит включать в протокол, пока мы не найдём хоть какие—то подтверждения.

Я повернулась к Биллу. – Хорошо?

Он фыркнул.

– Митчелл, если бы я записывал в протокол каждую твою «инсайдерскую догадку», у нас бы адвокаты жили прямо в коридоре. Говори.

– Эти убийства… – Внутри боролись сомнение и честность. Я закусила губу, испытывая легкое чувство неловкости. – Слишком хорошо ложатся на старую, очень извращённую религиозную систему, с которой я знакома.

Слово «жила в ней» показалось мне излишне интимным.

– Семь жён. Семь грехов. Семь цветов. Семь недель. Девочки, рождённые от этих женщин, – сосуды грехов. Их убивали, кровь шла на причастие. После этого Греховница могла «Вознестись» – сжечь себя, чтобы уйти очищенной.

– «Истинный Путь», – сказал Райан. Не вопрос.

Я кивнула.

Молчание стало тяжёлым, как мокрое одеяло. Я чувствовала, как Билл переваривает услышанное.

– Ты думаешь, – наконец произнёс он, – кто—то из оставшихся в живых решил… устроить продолжение банкета?

Я поморщилась, но решила уточнить: – Я думаю, что это кто—то, кто отлично знает систему, использует похожие символы. Возможно – просто как удобный каркас для собственного безумия.

Провела рукой по фотографиям. – Беременные женщины. Роды. Пропавшие дети. Вырезанные сердца. Кровь, смешанная с чем—то сладким и наркотическим.

Слова сами собой сложились в фразу, которую я слышала десятки раз:

– «Отдайте свою тьму Греховнице, выпейте кровь чада её, очистите душу свою. И вознесётся она, отдав людям самое дорогое, аки ангел пылающий к небесам».

Я произнесла это ровно, без интонации. Но внутри эти слова звенели тем самым ржавым колоколом, с которого начинался каждый мой день на ранчо в «Истинном Пути».

В кабинете стало совсем тихо. Даже кондиционер, казалось, на миг будто притих.

– Это… дословная цитата? – спросил Райан.

– Почти, – ответила я. – Виктор любил украшать себя метафорами.

– Это его слова? Где ты их слышала? – уточнил Билл. Голос его стал особенно сухим.

– На проповедях. И… на Вознесениях.

Слово само по себе уже было приглашением в прошлое.

__________________________________________________

Ранчо «Истинного пути». Пенсильвания. Весна.1978 год.

Сладость висит в воздухе, как туман. Тягучая, липкая, слишком густая для утра. Запах яблок, сваренных до состояния густого варенья, смешивается с дымом ночного костра, мокрой землёй и ещё чем—то – металлическим, тонким, как привкус крови на языке, когда прикусываешь щёку.

– Муза родила, – шепчут женщины у умывальника, опуская красные от холода руки в ледяную воду.

Вода в жестяных тазах дрожит – то ли от ветра, то ли от их движений. Руки в трещинах, с ободранными костяшками. Они трут ладони так, будто пытаются стереть с них кожу до кости.

– Девочку, – добавляет другая, и в её голосе одновременно благоговение и голод.

«Сосуд», – шёпот ползёт дальше по двору, между домиками, над мокрым бельём на верёвках, над корытом с помоями.

«Сосуд греха».

Они переглядываются, у кого—то дрожат губы от восторга.

Воздух холодный, обволакивающий. Вдыхать его легко, но с каждым вдохом сладость становится гуще. Она забивается в нос, оседает на языке, будто я уже пью этот сок, хотя котла даже не вижу.

– Сегодня Вознесение, – говорит одна из «Белых», проходя мимо. В мою сторону она не смотрит. – Готовьтесь.

«Готовьтесь» значит: очистить площадь, натаскать дров, натереть котёл до блеска. «Готовьтесь» значит: ещё один праздник, ещё один урок о том, что плоть – грязь, но из этой грязи можно вытянуть свет, если достаточно сильно её обжечь.

Я таскаю дрова. Они холодные, сырые. Кора рвётся под пальцами, под ногтями остаётся чёрно—зелёная труха. Ладони уже не болят – они просто существуют. Боль становится фоном, базовой настройкой, как постоянный гул в голове.

Во дворе перед церковью поставили котёл.

Огромный, чугунный, с бурым налётом по краю, который не берёт ни песок, ни нож. Под ним пока пусто. Четыре железные ножки уходят в землю, как корни, и кажется, что это не котёл встаёт на землю, а земля цепляется за него снизу, чтобы он не смог уползти.

– Поспевайте, гниды, – рычит один из «Белых». Высокий, жилистый, с тонкими губами и глазами – стекляшками. – Сегодня Господь смотрит особенно придирчиво.

«Господь» стоит на крыльце церкви, опершись о косяк. Виктор Лэйн – в длинной светлой рубахе, борода аккуратно расчёсана и блестит от масла. Он улыбается, наблюдая, как мы суетимся вокруг, как муравьи, которым капнули меда.

Котёл начинают наполнять светло—золотой жидкостью. «Японка» – женщина с узкими глазами, заведующая кухней, – выливает туда ведро за ведром яблочного сока. Того самого, из маленьких сладких яблок из «Райского Сада».

Запах сводил с ума. Густой, приторный. В нём уже чувствовались травы и что—то ещё – горькое, щекочущее нос. Мы знали, что туда добавляют «лекарства», но нас никто не посвящал в точный рецепт.

Я пытаюсь отойти подальше, но меня тут же одёргивают.

– На место, – шипит кто—то из «Серых». – На краю, но, чтобы видела. В следующий раз твоя очередь учиться.

«В следующий раз» на ранчо всегда звучит как приговор.

Нас, «Чёрных», выстраивают по краю площади, вплотную к ограде. Земля под ногами серая, разбитая, как старая кожа.

Люди стекаются к котлу.

Женщины в серых, белых, черных рубищах, мужчины с устало опущенными руками, дети, которых подталкивают в спины, если те замедляются.

Воздух постепенно начинает вибрировать.

Не от грома – от голосов. Молитвы, шёпот, приглушённые всхлипы смешиваются и становятся одним гулом, похожим на рой пчёл, запертый в жестяной коробке.

Звон колокола рвёт этот гул.

Всё замирает.

Дверь домика Музы распахивается.

Одна она выйти не может. Её поддерживают двое «Белых». Лицо осунувшееся, под глазами – тёмные полумесяцы. Волосы распущены, в них всё ещё торчат желтые ленты, местами перепачканные бурым. Рубище висит мешком, на животе угадывается след тяжести, с которой она совсем недавно ходила. Но она держит голову высоко. Каждый шаг оставляет на земле влажный след – не от росы.

Шёпот вокруг сгущается.

– Благословенная…

– Сосуд…

– Господь избрал её…

Муза поднимает голову.

Глаза у неё…

Слишком большие – не от красоты, от расширенных зрачков, почти съевших радужку. Они сияют. Не радостью – лихорадкой. Как будто где—то внутри у неё горит лампа, которая вот—вот лопнет.

Она улыбается.

Улыбка слишком широка для лица.

За ней выходит Виктор. В руках – чёрный свёрток. Ткань в нескольких местах блестит влагой. Свёрток шевелится. Еле заметно. Как будто внутри кто—то вслепую ищет край.

Я вытягиваюсь на цыпочках, пытаясь разглядеть. Сердце стучит не в груди, а где—то в горле.

– Дети мои, – голос Виктора разносится над площадью легко, как дым. – Сегодня день великой радости и великой жертвы.

Он подходит к котлу, чуть приподнимает свёрток.

– Эта женщина, – смотрит на Музу, – приняла в себя грех Жадности. Она носила его девять месяцев. Оберегала своим телом, кормила своей кровью.

Он улыбается ей мягко, почти нежно.

– И сегодня она отдаёт его нам. Чтобы мы стали чище.

Муза смотрит на него, как люди смотрят на солнце: жмурясь от боли, но не в силах отвести взгляд.

Виктор опускает свёрток на край алтаря – грубо сколоченного стола рядом с котлом. Разворачивает ткань. На секунду я вижу маленькую сморщенную мордочку. Нос кнопкой, рот открытый в беззвучном крике.

Что—то внутри меня сжимается в комок.

«Сосуд греха», – шепчет толпа.

– Муза, – громко говорит Виктор, – ты готова отдать самое дорогое?

Она кивает. Губы дрожат, но слёз нет. Она подходит к котлу. Кожа у неё на лице становится почти прозрачной, по виску скатывается капля пота.

Один из «Белых» протягивает ей нож.

Нож старый. На лезвии тёмные пятна, которые никто не старался оттереть до конца.

– Пролей свою кровь в котёл, – говорит Виктор мягко, почти ласково. – Чтобы твой грех стал нашим спасением.

Муза поднимает левую руку. Пальцы трясутся, но нож она держит сама. Прижимает лезвие к ладони и ведёт. Кожа раскрывается, как мягкая корка тёплого хлеба. Кровь выходит сразу. Густая. Алая. Порочного цвета греха.

Первая капля падает в сок.

Вторая.

На поверхности появляются алые круги. Они растекаются, завиваются тонкими змейками и исчезают в золотом.

Виктор берёт большую медную чашу и что-то еще.

Глаза у него блестят. Не от слёз.

Он возвращается к алтарю. К ребёнку.

– Кровь плода греха, – произносит. – Кровь, что очищает.

То, что происходит дальше, я не вижу, только слышу. Этого хватает, чтобы до сих пор иногда просыпаться с криком.

Виктор снова подходит к котлу.

В руках у него уже нет ребёнка. Только чаша. Жидкость в ней темная, почти черная. Он выливает её в сок.

Светлое золото в котле мутнеет, становится цветом разбавленной крови.

– Пейте.

Широкие рукава его рубахи, как крылья, взмывают вверх, по площади проносится восторженный гул.

– Слава…

– Благословен…

– Господь…

Котёл становится центром.

К нему тянутся руки. Жадные, дрожащие. Я вижу, как губы впиваются в кружки, как жидкость стекает по подбородкам. Кто—то пьёт, захлёбываясь, будто боится, что отнимут. У кого—то по щекам текут слёзы. Кто—то смеётся тонко, на срыве.

Нам, «Чёрным», чаш не дают.

Когда шум утихает, Муза стаскивает с себя мятое рубище. Под ним – только кожа. Белая, натянутая, с пятнами тёмных родинок. Женщины вокруг мычат, мужчины переходят на низкий напев.

Муза стоит рядом с котлом. Её качает. Кровь всё ещё течёт с рассечённой ладони – тонкой струйкой, капает на землю. Лицо меловое, губы бледные, глаза… Глаза горят. Она смеётся. Тем самым прозрачным, безумным смехом человека на карусели, который ещё не знает, что через минуту его вывернет наизнанку.

Виктор что—то шепчет ей на ухо, гладит по щеке. Потом отстраняется и кивает в сторону позорного столба.

Её обливают из большого сосуда светло—золотой жидкостью. Она кружится, подставляя под струю обнажённую грудь, выгнутую спину. Смеётся, захлёбываясь.

Подходит к столбу сама. Обнимает его.

Её связывают. Руки, ноги, туловище. На всякий случай.

Факел приносят молча.

Я не запоминаю, кто подносит огонь. Только то, как пламя сначала лениво облизывает её ступни, потом ползёт выше.

Сначала Муза смеётся.

Потом кричит.

Громче звучит песня. Женщины вокруг поднимают голоса, чтобы заглушить этот новый звук. Но крик всё равно прорывается – сквозь мелодию, сквозь молитвы, под кожу.

Запах жареного мяса и сладкого яблока смешивается в коктейль, который до сих пор всплывает, когда я случайно поджигаю пирог в духовке.

Муза кричит, пока голос не срывается. Потом она только хрипит. Рот открывается, как чёрная дыра. Кожа обугливается, отходит лоскутами. Огонь добирается до волос. Желтые ленты вспыхивают разом, будто пропитаны бензином.

Виктор стоит рядом.

Он смотрит не мигая. На его лице – не святость и не скорбь.

Экстаз.

Он выглядит так, будто присутствует при самом прекрасном зрелище своей жизни.

– Вознесение, – шепчут вокруг.

Я стою на самом краю площади, ступнями в холодной липкой грязи, с дымом горящей плоти в лёгких и одной мыслью:

«Если для них это – очищение, каким должен быть их ад?»

__________________________________________________

– Анна? – голос Райана прорезал дым воспоминаний. – Ты здесь?

Я моргнула.

Комната вернулась – белый потолок, серый стол, бумаги, фотографии. Запах – кофе и табака, а не крови и яблок.

Горло сжалось так, будто я всё ещё дышала дымом.

– Да, – голос был хриплым. – Я… просто вспомнила один из… не очень приятных моментов.

Райан смотрел на меня так, будто хотел определить по цвету кожи, насколько я близка к обмороку.

– Ты побледнела, – констатировал он. – Воды?

– Да, – кивнула я. – Спасибо.

Он встал, налил мне из кулера в пластиковый стакан. Я взяла его, но пить не стала. Просто держала. Тёплый кофе в одной руке, холодная вода – в другой. Баланс.

– Итак, – сказала я, – у нас есть минимум две женщины, похищенные, удерживаемые, обескровленные и убитые с ритуальным антуражем, перекликающимся с практиками культа, который официально мёртв двадцать лет как.

Снова посмотрела на фотографию Марка. – И один мужчина, убитый иначе. С другой динамикой. Он не вписывается в эту линию.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил Билл.

– Если это один и тот же убийца, – ответила я, – он либо начал с женщин, а потом решил… сделать исключение для Марка. Либо сначала убил Марка по какой—то личной причине, а затем осознал, как удобно можно спрятать свои преступления за религиозным фасадом, решил сесть на хвост религиозному фанатику, который решил поиграть в сумасшедшего инквизитора.

– Но по ощущениям? – уточнил Райан.

Я снова взглянула на Миранду и Сандру.

– Здесь, – постучала пальцем по фото Миранды, – чувствуется система. Время удержания. Подготовка. Подбор стихов. Это – не вспышка. План.

Я закрыла на секунду глаза, вспомнишь лицо Марка.

– Там – слишком много личного, – сказала я. – Гнев. Ярость. Презрение.

– Ты хочешь сказать, – медленно произнёс Билл, – что убийство Марка и эти два… могут быть делом разных рук?

– Я хочу сказать, – ответила я, – что вы не имеете права исключать такую возможность.

Я снова коснулась пальцами оранжевой и синей лент.

– Здесь – продуманный ритуал, – продолжила. – Там – вспышка, тщательно загримированная под ритуал.

Я встретилась взглядом с Райаном.

– На теле Марка нет следов удержания, – напомнила. – Ни верёвок. Ни повреждений от долгого сидения.

– Нет, – подтвердил он. – Только небольшие старые синяки. Потом следы от удушения. И всё.

– Тогда, – сказала я, – у вас, возможно, две параллельные линии. Которые кто—то очень старается смешать. Чтобы мы шли не туда.

Я перевела взгляд на даты.

Миранда – примерно 7 января.

Сандра – 28 февраля.

Марк – 18 марта.

Мурашки побежали по коже.

– Если тут есть ритм то, до следующей жертвы семь недель.

Вдохнула.

– И, если наша гипотеза верна, – добавила я, – у нас уже есть Лень, Чревоугодие, Гнев.

– Остаются, – тихо перечислил Райан, – Похоть, Жадность, Зависть, Гордыня.

– Если кто—то действительно воспроизводит систему и этот кто—то – бывший ученик «Истинного Пути» … – я сглотнула. – Моя сестра – слишком лакомый кусок, чтобы её игнорировать.

– В каком смысле? – спросил Билл.

– Виктор выбрал её «невестой» для своего сына. Он видел в ней Зависть.

Я посмотрела на обоих.

– Вы обещали искать её как живую, – напомнила. – Я прошу: рассматривайте эти убийства не только как демонстрацию чужой веры, но и как подготовку к чему—то.

Она может быть не просто жертвой. Она может быть частью ритуала.

Произносить это вслух было почти физически больно. Как будто словами я подталкивала события.

Билл кивнул медленно.

– Мы ищем её, Анна, – сказал он. – По всем каналам.

Он перевёл взгляд на Райана.

– Рай?

– Уже отправил ориентировки по всем медучреждениям, постам полиции – ответил тот. – Если появится женщина с её приметами и без документов, нам сообщат.

Он посмотрел на меня.

– Я знаю, что этого мало, – добавил. – Но это то, что мы можем сейчас. И… – он на секунду запнулся, – если она нужна им для ритуала, она жива. Это единственный плюс, который я могу тут найти.

Я кивнула.

Горло сжалось так, что говорить стало трудно.

– Мне нужно… – сказала я, отодвигая стул, – выйти. На воздух. На пару минут.

– Только далеко не уходи, – бросил Билл. – Мы не закончили.

__________________________________________________

Я достала сигареты и вышла на улицу.

Небо было серым, ровным, будто его накрыли простынёй. Дождя не было, только ветер – с запахом бензина и пыли. Я закурила, вдохнула глубоко, насколько позволяли лёгкие.

У выхода к парковке стоял автомат с газировкой. Я подошла к нему, не столько за водой, сколько за тем, чтобы облокотиться на что—то твёрдое и холодное. Металл был ровным, предсказуемым. Приятное отличие от людей.

Телефон в кармане дёрнулся – вибрация. Сообщение от Алекса: «Как ты? Жду вестей. Позвони, когда сможешь. Я рядом».

Рядом.

Приятное напоминание. Но сейчас, рядом мне нужен был другой – человек, который любил совать нос туда, куда его не просили. И благодаря этому часто находил то что полиция упускала.

Нашла в списке «Томас (чудило)» и нажала вызов.