Читать книгу Любовь ручной лепки - - Страница 3

В коробке лежали плотные, запаянные в прозрачный полиэтилен брикеты. Белые, гладкие. Аня оглянулась по сторонам. Слева – пустое кресло Людочки. Справа – выключенный монитор Кристины. В дальнем углу айтишники что-то бурно обсуждали в наушниках, не глядя в её сторону.

«Только посмотреть. Я просто потрогаю. Проверю качество товара. Я же материально ответственное лицо».

Рука сама потянулась вниз. Она вытащила один брикет – тяжёлый и прохладный. Аня ногтем подцепила край упаковки. Полиэтилен поддался с тихим шуршанием. В нос ударил запах. Запах мела, влажной земли и… школы? Нет, скорее ремонта. Странный, специфический, но почему-то приятный запах чистоты.

Аня отщипнула небольшой кусочек. Глина была тугой, почти враждебной. Пришлось приложить усилие, навалиться всем весом, чтобы оторвать комок. Она начала мять его в пальцах. Сначала материал сопротивлялся, оставаясь холодным и твёрдым, как камень из-под фундамента, но от лихорадочного тепла рук начал податливо таять, превращаясь в послушную массу.

И тут реальность прорвалась.

Запах. Этот специфический запах сырой земли, пыли и застоявшейся воды ударил в нос, вышибая воздух из лёгких. Мир качнулся. Офис с его гулом кондиционеров и писком принтеров исчез. Исчезла взрослая Аня в отглаженной блузке. Остался только этот аромат… и холод, пробирающий до костей.

17 лет назад. Школа №3.

В классе скульптуры всегда пахло мокрой ветошью, которой накрывали работы, чтобы те не треснули. Окна, заклеенные пожелтевшими бумажными лентами, бессильно дрожали, пропуская ледяной сквозняк. Двенадцатилетняя Аня стояла у своего высокого деревянного станка, покрытого слоями засохшей, окаменевшей грязи. На ней был фартук в бурых пятнах и нарукавники, которые мама сшила из старого халата. Мама верила в Аню. Аня верила в чудо.

Сегодня был «Просмотр». Слово, которое пахло валерьянкой в учительской и предвещало публичный позор. Итоговая работа: «Академическая розетка».

Аня вылепила ее. Лепесток к лепестку, холодная геометрия, мёртвый гипс в пластилиновом исполнении. Розетка была безупречной. И совершенно неживой.

Аниным пальцам было тесно. Глина – живая плоть земли – требовала чего-то другого. Пока Эмма Владиславовна – женщина с лицом, высеченным из серого гранита, и пучком волос, затянутым так туго, что её глаза всегда казались удивлённо-злыми, – вышла в коридор, Аня схватила остатки материала.

Руки зажили своей жизнью. Без эскизов, без правил золотого сечения. Под пальцами забилось сердце. Это был не цветок. Это был Зверь. Грушевидное тело, похожее на перезревшую грушу, короткие лапки-тумбочки и длинный, любопытный нос, который, казалось, принюхивался к запаху свободы. Уши висели унылыми тряпочками, но в больших глазах, которые Аня выдавила обратной стороной стека, светилась нелепая, отчаянная надежда.

– Ты мой, – прошептала Аня, чувствуя, как кончики пальцев вибрируют от восторга. – Тебя никто не обидит. Ты будешь жить здесь.

Она успела нанести последние штрихи – мелкую шёрстку-насечку, – когда дверь распахнулась с грохотом судейского молотка. Вошла Эмма. За ней – комиссия: завуч в скрипучих туфлях и директор, пахнущий дешёвым табаком.

Они шли вдоль рядов.

– Пропорции нарушены. Слишком дробно, – чеканила Эмма. – Здесь объем не добран. Плоско.

Очередь дошла до Ани. Девочка выпрямилась, зажав стек в кулаке. Она не боялась за розетку – та была мертвой, а значит, правильной. Взгляд Эммы скользнул по лепесткам. Кивок. И вдруг – резкая остановка. Сердце Ани оборвалось и упало куда-то в район ботинок.

Взгляд учительницы упал на край станка. На Зверя.

Тишина стала такой плотной, что её можно было резать ножом. Даже муха, бившаяся о стекло, затихла, словно боясь привлечь внимание. Эмма Владиславовна медленно, с какой-то театральной брезгливостью, протянула руку. Ее длинные, сухие пальцы сомкнулись на горле Зверя. Она подняла его, поворачивая на свету.

– А это… – голос был тихим, вкрадчивым, как шипение змеи в траве. – …что за физиологическая ошибка, Белова?

Аня почувствовала, как кровь приливает к лицу. Уши горели так, будто их опалили огнём.

– Это… просто так. Из остатков.

– Просто так? – Эмма повернулась к комиссии, и на ее губах змеилась улыбка. – Посмотрите, коллеги. Мы прививаем им чувство прекрасного. Мы учим их гармонии античности. А Белова лепит… Чучундру.

В классе кто-то противно хихикнул. Катя, отличница с первой парты, прикрыла рот ладошкой.

– Это не уродец, – голос Ани сорвался на писк. – Он добрый. Он живой!

– Живой? – Эмма Владиславовна приблизила свое лицо к Ане. От неё пахло мелом и старым чаем. – Это пошлость, Белова. Это безвкусица. Грязь, облеченная в форму. Знаешь, у Киплинга была такая крыса – Чучундра. Которая вечно ныла и боялась выйти на середину комнаты. Потому что знала – она мусор. Никчёмное существо под плинтусом.

Класс взорвался хохотом. Слово «Чучундра» вошло в Аню, как ржавый гвоздь. Она стояла, парализованная стыдом, глядя на свои испачканные ладони.

– Искусство – это дисциплина, – отчеканила Эмма. – А это…

Она просто разжала пальцы.

Шмяк.

Тяжёлый, влажный звук удара глины о грязный пол. Зверь не разбился – пластилин не бьётся. Он сдался. Его длинный нос превратился в лепёшку, уши впечатались в пол, тело стало серым блином, собравшим всю пыль и ворс с досок.

– Убери этот мусор, – бросила Эмма, вытирая руки белоснежным платком. – И вымой станок. Чтобы я больше не видела этой дури. Твой потолок, Белова – копировать чужие цветы. На большее у тебя нет ни фантазии, ни права.

Аня опустилась на корточки. Перед глазами стояла пелена слез. Она собирала с пола остатки своего друга. Пальцы чувствовали песчинки грязи, впившиеся в серую массу. Она начала сминать его, превращая в бесформенный ком, – сама, своими руками, убивая то, что любила. Потому что ей сказали: «Стыдно». Потому что «Нельзя».

В тот день, оттирая ледяной водой серый налёт с кожи в школьном туалете, Аня дала себе клятву. Больше никаких зверей. Никаких чувств. Она станет идеальной розеткой. Серой, незаметной, правильной. Той самой Чучундрой под плинтусом, которую нельзя раздавить, потому что её не видно.

Аня резко выдохнула, словно вынырнула из ледяной проруби. Воздух офиса показался ей душным, пахнущим пластиком. Сердце колотилось в горле.

– Дура ты была, Эмма Владиславовна, – прошептала она в тишину кабинета. Голос дрожал, но в нем прорезался металл. – И фантазия у меня есть. И право.

Она посмотрела на белый комок в руках. Страх, сжавшийся внутри за семнадцать лет, никуда не исчез, но теперь у него не было власти.

Аня начала катать шарик. Круговыми движениями, чувствуя, как микрочастицы глины заполняют поры кожи. Это было похоже на медитацию. Ритм движений убаюкивал тревогу. Мысли о Максиме, о нехватке денег, о Лёше и его Маше – всё отступило. Осталась только точка контакта: кожа и глина.

«Кто ты?» – подумала она.

Пальцы сами вытянули ушки. Одно получилось чуть длиннее, другое – с заломом. Аня не стала исправлять. Она прищипнула нос – он вышел дерзким, вздернутым вверх. Она не лепила «правильно». Она выпускала наружу ту девочку в фартуке.

Взяв скрепку, она выдавила два глубоких глаза и кривую, скептическую ухмылку.

Зверь смотрел на неё. Он был нелепым, кривобоким, совершенно анти-академическим. Но в нем была сила.

«Ну что, мать, – прозвучал в голове наглый, хрипловатый голос. – Наконец-то ты вылезла из-под плинтуса. Пора бы уже».

Аня вздрогнула. Это был её голос, только вот интонация не её.

– Привет, Чучундра.

Она поставила фигурку на чёрную подставку монитора. На фоне строгой офисной техники белый кривобокий зверь смотрелся вызывающе нелепо. Аня улыбнулась. Она чувствовала, как ушло напряжение из плеч. Влажные ладони были испачканы белым налётом, но это не раздражало. Наоборот. Это доказывало, что она что-то создала. Не отчёт, который исчезнет в архиве, а вот эту маленькую, осязаемую вещь.

Вдруг пиликнул телефон. Пришло уведомление в рабочий чат: «Марина Викторовна: Коллеги, через 10 минут жду сводку по продажам».

Магия разрушилась. Реальность вернулась. Аня в панике схватила Чучундру. Куда её деть? Глина же засохнет! Она быстро сунула фигурку вглубь ящика стола, задвинув её коробкой со скобами. Пакет с глиной плотно завернула, заклеив край скотчем, и спрятала обратно в большую коробку под ногами.

В туалет, мыть руки. Быстрее, пока никто не увидел белые разводы на пальцах! Она бежала по коридору, на ходу оттирая глину влажной салфеткой, но внутри, где-то в районе солнечного сплетения, горел маленький тёплый огонёк.

У неё появилась тайна.

Вечер опустился на город привычной серой пеленой, но для Ани он ощущался иначе. На кончиках пальцев, казалось, остался фантомный белый налёт.

Она вышла из метро и по инерции свернула к пекарне.

– Вам как обычно? Улитку? – улыбнулась продавщица.

Аня на секунду задумалась.

– Нет. Давайте сегодня… багет. Хрустящий.

Она вышла на улицу, сжимая теплый хлеб. Обычно в это время она открывала приложение доставки и лениво листала раздел «Готовая еда»: холодные роллы, остывшая пицца или пластмассовый контейнер с цезарем. Еда, которая просто заполняла желудок. Но сегодня организм требовал другого. Он хотел запахов. Он хотел участия.

Аня достала телефон, открыла приложение и, удивляясь сама себе, накидала в корзину продукты: шампиньоны, сливки, куриное филе, лук.

«Ты с ума сошла? Ты же устала. Ты же будешь жалеть, когда придется мыть сковородку», – проворчал внутренний голос.

«Замолчи, – ответила ему Аня. – Я хочу сделать что-то сама».

Дома она впервые за месяц не пошла сразу на подоконник. Она включила ещё одну гирлянду, но не для того, чтобы грустить в полумраке, а чтобы подсветить свой кухонный закуток.

Аня достала доску. Нож привычно лёг в ладонь. Тюк-тюк-тюк. Звук ножа, ударяющего о дерево, задавал ритм и успокаивал. Она резала грибы пластинками. Упругие, бархатистые на ощупь шампиньоны легко поддавались лезвию. Потом лук. Глаза защипало, но даже это было приятно – живая, острая эмоция, не то что сухие цифры в отчёте.

Когда на сковородке зашипело масло и по квартире поплыл этот невероятный, самый уютный в мире запах жареного лука, Аня замерла с лопаткой в руке. Этот запах превращал съёмную бетонную коробку в Настоящий Дом.

Она стояла у плиты, помешивая шкворчащую курицу, и думала о том, как это странно. Весь день она двигала миллионы рублей в таблицах Excel. Виртуальные деньги, виртуальные товары. От этого не оставалось ничего, кроме головной боли. А сейчас она потратила полчаса – и вот результат. Горячий, ароматный, настоящий. Как та кривая Чучундра в ящике стола.

– Готово, – сказала она вслух.

Аня положила себе полную тарелку, посыпала сверху зеленью (эстет внутри неё проснулся и требовал красоты), отломила кусок багета и перебралась на свой любимый подоконник. За окном всё так же гудели машины и спешили люди. Но теперь Аня не чувстовала себя одиноким наблюдателем за стеклом. Она ела обжигающе горячую, вкусную еду, которую приготовила своими руками. Она макала хлеб в сливочный соус и жмурилась от удовольствия.

Где-то там, на двадцать втором этаже тёмного, пустого офиса, в ящике стола спала её маленькая глиняная Чучундра.

«Не бойся, – мысленно сказала ей Аня. – Завтра я вернусь. И, может быть, слеплю тебе друга. А то одной в офисе ночью страшно».

Она доела ужин, вымыла тарелку (сразу! неслыханно!) и легла спать. В эту ночь ей впервые за долгое время не снились таблицы.