Читать книгу Связанные одной нитью. Женщины, ткань и общество в Древнем мире. Первые 20 000 лет - - Страница 4

«Четыре, три, два, один – хорошо. Остался последний пучок, а потом – за ужин», – сказала я.

Я выдернула свободный пучок из последней связки горохово-зеленых нитей основы и начала продевать концы в ряды крошечных петель посередине ткацкого станка – к сестре, чтобы она завязала их с той стороны. Нити основы – это те, что будут лежать вдоль готовой ткани, и самая утомительная часть работы над новым полотном – это протягивать каждую такую нить на станок по одной. Зато, когда начинаешь вплетать поперечные нити – уто́к, – видишь, как под пальцами, сантиметр за сантиметром, рождается полотно, и это дает настоящее ощущение достижения. А основа… это просто нити, нити и снова нити. Я балансировала схемой узора на колене и вслух отсчитывала, через какие петельки должна пройти каждая ниточка, прежде чем попасть с моей стороны станка на сторону сестры.

Вот уже почти восемь часов, с перерывами и отвлечениями, мы возились с основой. Утром мы смотали нужное количество зеленых и шоколадно-коричневых нитей из тонкой гребенной шерсти – полосу за полосой, по цветам – на большую рамку с направляющими штырьками. Эти штырьки удерживают нити в нужном порядке, одновременно отмеряя им одинаковую длину. К обеду мы были готовы переносить основу на станок: один конец длинного плотного пучка пряжи мы привязали к валу с одной стороны. И тут началась самая кропотливая часть: протягивать концы нитей сквозь управляющие петельки (ремизные) в центре станка на пути ко второму валу. Все было бы гораздо проще, если бы мы собирались ткать самую обычную, простую ткань. Но мы затеяли узор – тонкий диагональный рисунок, называемый саржевым переплетением, который и по сей день можно увидеть на мужских костюмах, – и потому дело продвигалось куда медленнее.

«Зачем я этим занимаюсь? – с досадой подумала я, бросив взгляд на часы. – Весь день ушел, а мы даже не начали ткать! Если бы я столько же времени ежедневно посвящала писательству, моя книга давно была бы закончена». Часто забываешь, что закладывание утка́ – то есть само ткачество – лишь половина дела. Первая половина – не менее долгая – заключается в создании, организации и натягивании на станок всей основы, фундамента будущей ткани. И вот здесь особенно чувствуется, как важен помощник: кто-то, кто будет принимать и закреплять с противоположной стороны каждый новый конец основы, избавляя от утомительного беготни туда-сюда от одного конца станка к другому. Да и просто приятнее – работать не в одиночку, а в компании, с болтовней и шутками.

По сути, мы с сестрой были участницами сцены, которая с небольшими вариациями повторялась на протяжении тысячелетий: две женщины, помогающие друг другу подготовить ткацкий станок. Станки, материалы, узоры могли меняться, но отношение женщин к своему делу – и друг к другу – оставалось неизменным.

В отличие от женщин прошлых эпох мы не ткали ткань для домашнего обихода. (Когда наша мама полвека назад поступила в ткацкую школу в Дании, ей велели начать с дюжины простых кухонных полотенец: это был и способ набить руку, и первый вклад в приданое.) Мы также не ткали ни для продажи, ни из религиозных побуждений, ни ради искусства – других распространенных причин. Мы воссоздавали, нитка в нитку, клетчатую ткань, утерянную когда-то в соляной шахте в австрийских Альпах около трех тысяч лет назад.

Именно соль сохранила не только саму ткань, но и ее благородные зеленые и коричневые цвета. Именно цвет и привлек мое внимание в Венском музее естественной истории – цвет и те предметы, что лежали рядом с тканью. Потрепанный фрагмент, размером с раскрытую ладонь, был уложен на нововытканную полосу точно такой же ткани так, чтобы клетка совпадала по рисунку. Благодаря этому взгляд посетителя мог мысленно «продолжить» узор в обе стороны и представить, как выглядела эта древняя материя в первозданном виде. И выглядела она ничем не хуже обычной клетчатой саржи, из которой шьют килты в Шотландии. Более того, прямо над тканью и рядом с ней висели два меховых кожаных головных убора – тоже из доисторических шахт Гальштата – совершенно той же формы, что и шотландский тэм-о-шентер или берет из Бретани, региона на западе Франции, где кельтская культура тоже оставила яркий след.

В период между 1200 и 600 годами до н. э., когда, предположительно, была соткана эта ткань, предки кельтов обитали на территории современных Австрии, Венгрии и южной Германии. Многие из них были шахтерами, добывавшими в горах не только руду, но и соль. (Соль в ту эпоху ценилась на вес золота, ведь именно она позволяла сохранять пищу задолго до появления холодильников. Те, кто имел доступ к ее залежам, быстро богатели.) К 400 году до н. э. ранние кельты начали распространяться на запад, переселяясь во Францию, Британию и Испанию – туда, где и поныне живут их потомки, унаследовавшие культуру, восходящую непосредственно к гальштатским горнякам. В самом прямом смысле слова я смотрела на первоисточник – на прародителя «тэма» и на древнейший образец шотландского клетчатого твида или саржи: все это создано руками прямых предков кельтов. (Слова “twill” и “tweed”, кстати, происходят от слова “two” – «два» – и обозначают особый тип переплетения, при котором нити укладываются попарно). Традиции ткани и одежды, которые сегодня ассоциируются у нас с кельтами, зародились еще в доисторическую эпоху и прошли с ними путь сквозь пространство и время. Я почти десятилетие изучала скудные остатки древнего текстиля, и если в этом занятии было хоть что-то бесспорное, так это то, что традиции одежды и тканевого производства в большинстве уголков света имеют поистине глубочайшие корни. Музейная витрина говорила об этом без лишних слов.

Фрагмент ткани гальштаттской культуры. Хранится в Музее естественной истории в Вене. © Andreas W. Rausch / CC BY 3.0

«Вот бы мне такой шарф», – воскликнула я прямо в музее. И вот теперь, два месяца спустя, сижу дома и пытаюсь воспроизвести его по схемам из научного издания. Пришлось изрядно покопаться в каталогах товаров для ткачей, чтобы найти шерстяную пряжу точно тех оттенков и нужной толщины, да еще и чесаную, а не кардочесаную. (При чесании беспорядочные волокна выравниваются в одном направлении и в результате получается прочная, упругая нить. А вот при кардочесании волокна, словно растрепанные волосы, ложатся вразнобой и выходит мягкая, пушистая нить, как у нас в вязальных клубках. Большинство пряжи, что есть в продаже сегодня, именно такая, но сам процесс кардочесания был изобретен лишь в Средние века.) Если уж я берусь за такое дело, хочется, чтобы копия была максимально близка к оригиналу. Хотя, конечно, начни я с того, что вырастила и подстригла овцу, затем вычистила, покрасила, вычесала, пряла и ссучила шерсть, тогда день, потраченный на натягивание основы, показался бы сущей мелочью!

После ужина я села за ткацкий станок, пока семья рядом болтала о своем. Полчаса ушло на то, чтобы соткать широкую полосу однотонного зеленого цвета, которая должна была предшествовать первой коричневой полоске. Все сложности узора в технике саржевого переплетения мы заложили заранее, в том, как привязали нити основы к станку. Поэтому сам процесс ткачества теперь шел гладко и быстро. Я добралась до первых цветных полос и добавила челнок с коричневой нитью: четыре ряда коричневых, четыре зеленых, снова четыре коричневых, четыре зеленых… Мне не терпелось увидеть, как получится клетка, и я вполголоса ругалась каждый раз, когда то один, то другой челнок с глухим стуком падал на пол. Полоски были такими узкими, что казалось пустой тратой времени каждый раз обрезать и закреплять нить после смены цвета, так что я мирилась с неудобствами. Еще четыре коричневых, еще четыре зеленых, еще один челнок упал. И вдруг меня осенило. Нам так долго пришлось возиться с протягиванием нитей основы сквозь крошечные петельки-направители на станке потому, что узор – каким бы простым он ни казался – на деле становился довольно сложным. Все дело было в том, что и цветные полосы, и переплетения шли неравномерными участками: 16 нитей, 19, 20, 18… Ни одна полоса в том направлении не состояла из точно такого же числа нитей, и добиваться нужного количества в каждой пришлось с большим вниманием. А теперь я бранилась на полоски, идущие поперек – полоски утка́, – потому что они шли аккуратненькими наборами по четыре, то есть парным числом.

Я все сделала наоборот! Если бы мои утки́ были основой, эти аккуратные четверки соответствовали бы той самой структуре, которую я знала по древнему ткацкому станку, и идеально вписывались бы в саржевый узор. Тогда натянуть основу было бы куда проще. И наоборот: если бы мои основы были утко́м, эти небольшие различия в числе нитей на каждую полосу сразу бы стали логичными: ткач не считал их точно, а на глаз определял, когда пора менять цвет.

Вместо того чтобы расстроиться из-за своей ошибки, я была в восторге. Большинство фрагментов доисторических тканей из соляных шахт Гальштата – а их сохранилось больше сотни – разорваны по всем четырем краям, так что обычно невозможно определить, в каком направлении шло ткачество: закрытые кромки, по которым это легко понять, остаются только по бокам.

Но, пытаясь воссоздать этот фрагмент, я не только поняла, в каком направлении он был соткан, и нашла полезные критерии для анализа других образцов, но и сделала несколько интересных наблюдений о том, как работали гальштатские ткачи. В итоге ткань выглядела бы одинаково в любом случае, и время, потраченное на ошибку, оказалось вдвойне ценным. Это был еще один урок: восстановление древних предметов шаг за шагом способно пролить свет на жизнь и привычки мастеров прошлого так, как не смогут никакие теоретические рассуждения [1].

Большинство подробностей жизни доисторических женщин нам уже узнать не суждено. Слишком многое потеряно с течением времени. Даже в эпоху ранней письменной истории – в Египте, Месопотамии, Греции – лишь малая часть древних текстов была посвящена женщинам, и у нас почти нет источников, к которым можно было бы обратиться. Именно из-за этого недостатка достоверных сведений появилось немало домыслов – а порой и просто желаемого, выдаваемого за действительное – в книгах о жизни женщин в древности (если, конечно, эту тему там вообще не обходили стороной). Но в тканях – в этом мире нитей и узоров – сохранилось кое-что вполне ощутимое. Текстиль был одной из главных забот женщин, и здесь мы порой находим твердые, вещественные доказательства. Мы знаем, например, что женщины иногда помогали друг другу в ткачестве – точно так же, как это было в сцене со мной и сестрой. Иногда в древней ткани встречается переплетение утка́ в середине полотна, и это может означать только одно: двое ткали одновременно, передавая друг другу челнок, каждый – со своей стороны. Это совсем крохотная деталь, но именно в своей обыденности она и ценна: она реальна. Мы также теперь знаем, что древние ткачихи иногда формировали узоры на глаз, а не по строгому счету [2].

Разумеется, поскольку ткань – материал недолговечный, изучать ее непросто. То же касается и большинства других женских творений вроде еды или рецептов ее приготовления. Все это не оставляет долговечных следов. Поэтому, если мы хотим восстановить подлинную историю женщин, необходимо развивать высокоточные методы исследования, опираясь не только на очевидные данные, но и научившись выслеживать любые, даже мельчайшие, детали, способные нам помочь. Один из таких подходов – практические опыты, вроде повторного ткачества по сохранившимся образцам древних тканей. Среди тысяч археологов, писавших о керамике или архитектуре, сколькие на самом деле пробовали вылепить сосуд или построить здание? Единицы. Но в этих областях сохранилось так много материалов, что ученые чувствовали себя буквально захлестываемыми потоком информации, и подобные радикальные шаги казались избыточными. Наша ситуация совсем иная: мы вынуждены использовать все, что только удается обнаружить.

Имеющийся материал наиболее показателен, если рассматривать его в хронологическом порядке, начиная с каменного века и продвигаясь через бронзовый век к железному. Так мы можем проследить, как развивалось искусство ткачества и как менялась роль женщин по мере появления новых технологий и изменения их связи с обществом. Но, говоря «в хронологическом порядке», я имею в виду концептуальный подход, а не строгое следование датам. Иначе и быть не может: в 3400 году до н. э., когда Ближний Восток уже переходил к бронзовому веку, Центральная Европа все еще находилась на уровне неолита, в то время как арктический север – на стадии мезолита, а во многих других регионах мира сохранялся глубокий палеолит. Поэтому выстраивать технологические этапы, столь резко отличающиеся от региона к региону, в жесткой привязке ко времени – задача непростая. Для читателя, не знакомого с системой этих периодизаций, гораздо полезнее понять, на чем основано само разделение – в чем логика категорий, а не только их датировка.

Когда в XIX веке начала формироваться систематическая археология, задолго до появления современных методов абсолютного датирования, датские ученые предложили делить доримские артефакты на три последовательные группы – по преобладающему материалу для изготовления орудий: сначала камень (самый древний период), затем бронза (средний) и, наконец, железо (самый поздний этап). Эта система оказалась вполне работоспособной, но вскоре стало ясно, что каменный век охватывает колоссальный временной отрезок и требует дальнейшего деления. Так появилось различие между временем, когда каменные орудия изготавливались методом откалывания (древний каменный век, или палеолит), и временем, когда их стали шлифовать до гладкости (новый каменный век, или неолит). По мере того как способы извлечения и анализа древностей становились все более точными, ученые заметили, что появление полированных орудий тесно связано с возникновением земледелия. Шлифовка камня оказалась родственной помолу зерен. И постепенно, с накоплением материала, начали вводиться более тонкие подразделения, когда это становилось необходимым. Самая простая схема выглядела так: деление на ранний, средний и поздний период; поздний – на I, II и III; поздний III – на А, B и C, и так далее. (Например, горшок могли бы отнести к периоду «ранняя бронза IIA».) Но иногда в дело вступали и другие названия, если они оказывались под рукой.

Таблица основных хронологических периодов, рассматриваемых в этой книге. Логарифмический масштаб

Таким образом, верхние слои палеолита – это самые поздние уровни на палеолитических стоянках (которые, в свою очередь, могут уходить в глубину более чем на миллион лет). Именно эти верхние слои соответствуют внезапному расцвету самых разных видов искусства и ремесел в Европе начиная примерно с 40 000 года до н. э. Этот период получил название верхнего палеолита и, как выяснилось, продолжался как минимум до 10 000 года до н. э., а кое-где и дольше. Рубежом между верхним палеолитом и неолитом принято считать появление одомашненных растений и животных, которое и знаменует начало неолита. В Европу домашние виды были завезены с Ближнего Востока, и этот процесс охватывал все более широкие области. Однако на севере, где климат был слишком суров для земледелия, люди еще тысячелетиями сохраняли образ жизни верхнего палеолита, лишь частично заимствуя некоторые неолитические идеи с юга, например: не просто охотиться на северных оленей, а начинать их пасти. Эта переходная культура вскоре получила название мезолита. Я решила рассматривать верхний палеолит и мезолит вместе, а неолит – отдельно. Появление металлообработки и эффективных металлических орудий означает переход к бронзовому веку, хотя в некоторых ключевых регионах этот переход включает промежуточные этапы с собственными названиями: медный век, халколит, энеолит. На Ближнем Востоке бронзовый век начинается незадолго до 3000 года до н. э., и с ним происходят (или, возможно, даже вызываются им) радикальные перемены в жизни общества: повсюду возникают города, появляется письменность. И вновь эти новшества неразрывно связаны между собой.

Бронзовый век – вместе со своей технологией и зарождающейся городской культурой – довольно быстро распространился по Юго-Восточной Европе. Однако в образе жизни этих регионов еще долго сохранялись черты неолита, создавая своеобразный гибрид, благодаря которому, в частности, ткачество получило возможность расцвести (глава 4). Основное же течение бронзовой цивилизации развивалось стремительно в Месопотамии и Египте, достигнув Греции в уже полностью оформленном виде только к позднему бронзовому веку, примерно в середине II тысячелетия до н. э. Но вскоре, около 1200 года до н. э., все это было внезапно прервано волнами разрушительных миграций, истоки которых восходят к степям Центральной Азии. Когда пыль осела, а дым рассеялся, народы Средиземноморья оказались в новой реальности, с иными формами быта и новым, куда более прочным металлом – железом. Так началась эпоха, которую логично назвать железным веком. Однако для того, чтобы сложная технология обработки железа достигла всех уголков Европы, потребовалось еще от двух до четырех столетий. В этот период в одних регионах Европы сохранялись признаки бронзового века, тогда как другие уже вступили в железный, и хронологические ярлыки не всегда совпадали между собой.

К середине I тысячелетия до н. э. – к тому моменту, когда железо достигло самых западных областей и когда заканчивается эта книга, – Южная Европа и Ближний Восток уже пережили значительные культурные подъемы и переустройства, тогда как во многих других регионах мира цивилизации только начинали формироваться (за исключением, пожалуй, Китая, северной Индии и Центральной Америки). Главы, которые следуют далее, сосредоточены именно на этой географической зоне раннего развития и в основном не затрагивают остальной мир. Разумеется, те же исследовательские подходы, что применены здесь, могут быть использованы и в отношении других времен и мест, чтобы восстановить и их утраченную историю.