Читать книгу Связанные одной нитью. Женщины, ткань и общество в Древнем мире. Первые 20 000 лет - - Страница 5

Вот уже тысячи лет женщины сидят и совместно прядут, ткут, шьют. Почему именно текстиль стал преимущественно их искусством, в то время как мужчины занялись чем-то другим? Всегда ли было так? И если да, почему?

Двадцать лет назад Джудит Браун написала крошечную – всего на пять страниц – заметку под названием «О разделении труда по половому признаку», и в ней, как ни странно, содержится ключ к этим вопросам. Браун интересовалась, насколько значителен вклад женщин в добычу пищи в доиндустриальном обществе. Но, отвечая на этот узкий вопрос, она неожиданно вышла на модель, которая оказалась гораздо шире. Она обнаружила, что это – будет ли данное сообщество полагаться на женщин как на основных исполнителей той или иной работы – зависит от «сочетаемости этой деятельности с уходом за детьми». Только уже потому, что грудное вскармливание (которое до недавнего времени продолжалось, как правило, два-три года на каждого ребенка) накладывает определенные ограничения, «в любом уголке мира основная ответственность за воспитание детей никогда не лежала на мужчинах…» Поэтому, чтобы общество не теряло труд женщин на все время их деторождения и ухода за детьми, работы, поручаемые женщинам, должны быть тщательно подобраны – так, чтобы их можно было «совмещать с постоянным присмотром за ребенком». Из наблюдений Браун делает вывод: «такие занятия обычно обладают следующими признаками: они не требуют полной сосредоточенности и, как правило, монотонны и однообразны; их легко прервать (вижу усталую ухмылку на лице каждого, кто когда-либо присматривал за ребенком!) и так же легко к ним вернуться; они не представляют опасности для ребенка и не требуют от женщины уходить далеко от дома» [1][1].

Именно такими и являются ремесла прядения, ткачества и шитья: повторяющиеся, легко возобновляемые в любой момент, относительно безопасные для ребенка и вполне выполнимые дома. (Представьте себе, для контраста, каково махать киркой в темной, тесной и пыльной шахте с младенцем на спине или, скажем, пытаться разливать расплавленный металл по формам, когда тебя в любой момент может прервать детский плач.) Единственная другая деятельность, которая хоть отчасти соответствует тем же критериям, – ежедневное приготовление пищи. Пища и одежда – вот что на протяжении веков и по всему миру стало восприниматься как суть женского труда (впрочем, в зависимости от условий конкретного общества к этим обязанностям могли добавляться и другие).

Читатели этой книги живут в совершенно ином мире. Промышленная революция вывела производство тканей из дома и переместила его в большие (и по сути своей опасные) фабрики; теперь мы покупаем одежду готовой. Редкий человек в современном городе хоть раз в жизни прял нитки или ткал полотно, хотя стоит лишь заглянуть в магазин тканей, и становится ясно, что многие женщины по-прежнему шьют. В результате мы почти не осознаем, сколько времени раньше уходило на то, чтобы изготовить ткань хотя бы для одной семьи.

Полвека назад в Дании молодые женщины уже покупали готовую пряжу, но все еще считали само собой разумеющимся ткать дома ткань для собственных нужд. Если обучение ткачеству проходило не дома, а в специальной школе, начинали с дюжины простых хлопковых полотенец для кухни. Моя мать, иностранка, которой не требовалось приданое и которая имела в распоряжении меньше года на освоение датского ткачества, сдалась на полпути: согласилась соткать половину одного полотенца, просто чтобы начать. Следующим заданием было соткать три банных коврика в вафельную клетку. (Надо сказать, они были прекрасно рассчитаны – на всю жизнь. Второй износился, когда я училась в колледже, а третий у нас до сих пор хранится.) Потом в ход шли шерстяные шарфы и одеяла, льняные скатерти и так далее. Самыми сложными были нарядные фартуки для воскресных выходов – настоящая парадная униформа.

Тридцать лет назад в сельской Греции многое обстояло иначе, но далеко не все. Люди уже носили повседневную одежду из покупных фабричных тканей – по крайней мере, летом. Но праздничные костюмы и все изделия из шерсти для дома по-прежнему делались с нуля. Чтобы вручную с помощью веретена напрясть пряжи ровно столько, сколько можно соткать за один час, требовалось провести за прядением несколько часов. Поэтому женщины пряли, приглядывая за детьми, девочки – пока пасли овец, а и те и другие – в пути: когда шли пешком или ехали верхом на муле из деревни в деревню по делам. Инструменты и материалы были легкими и портативными, а двойное использование времени делало и прядение, и дорогу, и наблюдение за овцами чуть менее скучными. На самом деле, если подсчитать часы, затраченные на стирку, прядение, окрашивание, ткачество и вышивку шерсти, выходит, что на изготовление ткани в деревне уходило не меньше времени, чем на производство еды, и это при том, что половину своей одежды эти люди покупали готовой!

Судя по сохранившимся записям, до изобретения паровой машины и крупных фабричных станков, которые она могла приводить в действие, именно такое распределение времени и труда было вполне обычным. Большая часть женского дня – а иногда и мужского – уходила на работу, связанную с текстилем. (В Европе, например, мужчины обычно помогали ухаживать за овцами и стричь их, сеять и убирать лен, а также продавать излишки ткани за деньги.)

«Но, если женщины были так порабощены текстильным трудом все эти века, почему же прялку „Дженни“ и механический ткацкий станок изобрел мужчина, а не женщина?» – с таким вопросом недавно ко мне подошла после лекции одна молодая женщина.

«Причина, – пишет Джордж Фостер, рассуждая о трудностях в гончарном ремесле, – кроется в самой природе производственного процесса, который делает строгое следование проверенным методам залогом спасения от экономической катастрофы» [2]. Иначе говоря, у женщин – за исключением самых обеспеченных слоев общества – попросту не было ни лишнего времени, ни свободных ресурсов, чтобы экспериментировать с новыми способами ведения дел. (Мой муж, например, освоил новую программу для обработки текста за два года до того, как я к ней притронулась, по той же причине. Я как раз писала книгу в старой системе и не могла позволить себе отвлечься: не было времени ни на обучение, ни на перенос всех материалов. Я уже слишком глубоко увязла в «производстве».) Элис Боулдинг развивает эту мысль: «Общая ситуация, в которой не остается пространства для ошибок, рождает консерватизм – и это справедливо для всего спектра занятий, поручавшихся женщинам. Поскольку дел у них было невпроворот, даже малейшее отклонение в уходе за хозяйством, продуктами или в гончарном деле могло привести к порче еды, провалу производства и еще большему увеличению и без того тяжелой нагрузки» [3]. У состоятельных женщин, впрочем, тоже не было стимула изобретать трудосберегающие механизмы, ведь работу за них выполняли другие.

И вот, тысячелетиями женщины посвящали свою жизнь созданию ткани и одежды, параллельно ухаживая за детьми и следя за кипящим котелком. По крайней мере, так было в широком поясе умеренного климата, где ткань пряли и ткали (а не шили одежду из шкур, как в Арктике) и где хотя бы часть года была достаточно холодной, чтобы не обойтись без теплого покрывала (в отличие от тропиков, где без него можно было вполне прожить). Именно в этом поясе, в зоне умеренного климата, в итоге и началась промышленная революция.

Эпоха промышленной революции – это эпоха паровых машин. Наряду с локомотивом, который решил проблему передвижения, одним из первых и важнейших применений новой силы стала механизация производства ткани: механический ткацкий станок, прядильная машина «Дженни», хлопкоочистительная машина. Вырвав женщин и детей из дома и поставив их у огромных, опасных, беспощадных фабричных машин, новое время принесло с собой социальные бедствия, которые столь ярко описали Чарльз Диккенс, Шарлотта Бронте и Элизабет Гаскелл (все трое были знакомы между собой). Такая фабрика – полная противоположность тому, что Джудит Браун называет «совместимым с уходом за ребенком» [1]: она противоречит каждому пункту в ее списке.

Западное индустриальное общество ушло так далеко вперед, что большинство из нас уже не узнает действительность, описанную Диккенсом (хотя кое-где в мире она все еще существует). Мы живем в ожидании новой эпохи – эпохи, в которой женщины, желающие растить детей дома, могут делать это в тишине и покое, совмещая материнство с карьерой благодаря безопасному для ребенка, относительно легко прерываемому и так же легко возобновляемому труду за домашним компьютером. Они связаны с остальным миром уже не с помощью мулов, паровозов или даже автомобилей, а с помощью телефона и модема. А ручной ткацкий станок, игла и прочие текстильные ремесла могут по-прежнему доставлять удовольствие, став хобби, которое, как и прежде, совместимо с присмотром за ребенком.

Прядение и ткачество были настолько обычной частью повседневной жизни на протяжении тысячелетий, что, несомненно, каждый человек знал, как они устроены, даже если никогда не выполнял этих действий сам. Но теперь, когда фабричные машины взяли это на себя, для большинства американцев ткачество не больше, чем детская игра: например, плетение миниатюрных прихваток из резинок, прилагавшихся к какому-нибудь набору. А с прядением многие и вовсе никогда не сталкивались. Поэтому перед тем, как двигаться дальше, стоит кратко описать эти базовые процессы.

Ткань ткется из нитей, а нити, в свою очередь, получаются из волокон, так что начнем мы с волокон.

Представьте себе, что у вас в руках горсть грубых волокон, а лучше не просто представьте, а возьмите такие волокна, если можете. Только не хлопок: хлопковые волоски слишком короткие и тонкие, чтобы можно было рассмотреть, как они себя ведут (по этой же причине их довольно трудно прясть). Вместо того вообразите пучок шерсти, только что срезанной с овцы или козы – такую вы могли видеть, например, прилипшей к сетке вольера в зоопарке. Или возьмите длинные грубые волокна из перегнившего стебля растения или из старого, потрепанного каната или бечевки. (Канаты раньше в основном делали из конопли – того самого вида растений, к которому относится марихуана, – но сегодня чаще используют синтетические материалы: они скользкие и потому неудобны в работе.)

Чтобы сделать из этих волокон нить, нужно скрутить их вдоль, по несколько штук за раз. Хотя каждое волокно само по себе слабое и хрупкое, при скручивании они соединяются и становятся прочной нитью. Один из простейших способов сделать это – взять небольшой пучок волокон, натянуть его, зажав один конец, а другим концом катать пучок по своему бедру ладонью вниз. В процессе этого движения один конец закручивается относительно другого и волокна сплетаются между собой, образуя крепкую нить.

Чтобы добиться этого, представьте себе, что вы слегка накладываете кончик нового пучка волокон на уже скрученную нить, прежде чем добавить очередной виток, фиксирующий их вместе. Но легко заметить, что в местах наложения у нас будут образовываться утолщения, а между ними, наоборот, тонкие участки. (Некоторые древние нити действительно скручены именно так.) А вот что нам на самом деле нужно – это способ, при котором тонкая, ровная струйка новых волокон будет непрерывно подмешиваться в нить по мере ее формирования, а не добавляться пучками. Чтобы это стало возможным, нам требуется подготовка и простейшее приспособление – прялка.

Волокна, из которых вы тянете нить, должны быть рыхло уложены и не спутаны между собой, чтобы вы могли в любой момент взять ровно столько, сколько нужно. В противном случае вы то неожиданно вытянете слишком большой комок, то, наоборот, возьмете слишком мало, и тогда нить получится тонкой и порвется.

Существует два основных способа подготовки волокон к прядению по мере их распутывания: можно либо уложить их параллельно друг другу, либо, наоборот, взбить в пушистую массу, в которой они будут лежать в произвольном порядке (второй вариант подходит только для довольно коротких волокон). Чтобы волокна легли параллельно, их нужно расчесать – почти так же, как мы расчесываем волосы, чтобы избавиться от узелков. В результате получается очень прочная нить (ее называют гребенной), но на ощупь она будет довольно жесткой, потому что в ней совсем нет мягкости. Волокна плотно прижаты друг к другу и скручиваются как единое целое. Из таких гребенных нитей и сегодня изготавливают ткани для мужских шерстяных костюмов – они получаются особенно носкими.

Волокна сцепляются в прочную нить, если туго скрутить их вместе. Простой способ получить короткую нить – зажать один конец пучка волокон в левой руке, а другой конец раскатывать по бедру ладонью правой руки.

Если же хочется добиться мягкости, вместо расчесывания можно использовать кардочесальные щетки – специальные дощечки с ручками и множеством мелких загнутых зубцов. Эти зубцы аккуратно распутывают волокна, не укладывая их в одну сторону, а оставляя в беспорядочном, воздушном состоянии. (Слово «кардочесание» восходит к латинскому “carduus” – «чертополох», поскольку в древности именно его колючки насаживали на доски для обработки волокна). Сам процесс чем-то напоминает начесывание волос для придания объема. Недостаток нитей, полученных из кардочесанного волокна, в том, что они сравнительно слабы и легко рвутся. Современная пряжа для вязания почти всегда изготавливается именно таким способом, и это уместно, потому что петли при вязании придают ткани эластичность, компенсируя хрупкость нити. Свитера, связанные из такой пряжи, обычно мягкие и даже немного пружинящие.

Когда волокна подготовлены, можно приступать к прядению. Самый примитивный и, скорее всего, самый древний способ – тот, о котором уже шла речь: берешь небольшую прядку волокон, одним концом прижимаешь ее, а другой раскатываешь по бедру ладонью. Но чтобы нитка получалась непрерывной, без комков и разрывов, нужно наладить постоянную подачу волокон в процесс скручивания. А для этого, как выясняется, требуются четыре руки: одна держит подготовленные волокна, вторая подает их в пряжу, третья отвечает за сам процесс скручивания (а это основное действие), четвертая держит уже готовую нитку. Потому что, если отпустить только что получившуюся нить, она тут же свернется обратно, как тугая резинка, и начнет расползаться обратно. Пришло время призвать на помощь инструменты. Четырех рук у нас нет.

Прялка в своей самой простой форме – это всего лишь палочка, обычно около фута длиной. Когда конец пряжи прикреплен к ее верхушке, вращение палочки заставляет крутиться и нить, добавляя скручивание к волокнам – именно то, что превращает их в прочную нитку. А когда пряжа готова, ее можно намотать на ту же палочку, чтобы она не путалась, пока работа продолжается дальше. Таким образом, этот инструмент одновременно и скручивает нить, и удерживает ее в порядке. Уже лучше: теперь достаточно трех рук.

Как же сократить количество необходимых рук до двух? Одной рукой обязательно нужно продолжать главное – равномерно подавать волокна в нить. Остается как-то удерживать рядом запас волокон и одновременно не прекращать вращать веретено.

Один из возможных вариантов – положить пучок волокон на землю, крутить веретено одной рукой, а другой по чуть-чуть подбрасывать волокна в образующуюся нить. Именно так пряли женщины в Древней Месопотамии, и так до сих пор прядут в сельских районах Судана. (Этот способ работает только в том случае, если волокна очень короткие – не длиннее 5 см.)

Другой способ – удерживать волокна в руках, а веретено… отпускать. Перед этим ему нужно придать вращение – одним резким движением, как волчку. Оно повисает в воздухе, вращаясь весело, как йо-йо, на собственной нити, пока одна рука держит непряденые волокна, а другая по чуть-чуть подает их в крутящуюся нить. Когда пряжа становится достаточно длинной и веретено достигает земли, приходится остановиться, намотать нить на его стержень и снова раскрутить его в воздухе. Так испокон веков пряли крестьянки в Европе – и, похоже, всегда именно так. У этого способа есть одно очевидное преимущество: он полностью портативен, ничего не нужно раскладывать. Я сама видела, как деревенские греческие женщины ловко пряли, сидя верхом на муле, да еще и боком. Чтобы иметь под рукой большой запас волокон, их можно заранее прикрепить к длинной палке или дощечке – она и зовется куделью (“distaff” – от древнего слова “dis”, означающего «пух, волокно», и “staff” – «посох»; то есть буквально – «пуховая палка»).

Еще в неолите люди догадались: чтобы веретено меньше шаталось при вращении и дольше крутилось, стоит добавить к нему небольшой маховик – круглую шайбу, которую называют пряслицем. Веретено чаще всего делается из дерева, а пряслице – из глины. Хотя, если под рукой нет ничего подходящего, сгодится и яблоко, и картофелина, и просто камень. Вопреки расхожему мнению, форма пряслица вовсе не обязана быть идеально круглой – главное, чтобы веретено проходило ровно через его центр.

Прясть таким способом медленно, но все же гораздо быстрее, чем катать нить по бедру, не используя веретено вовсе. Однако уже в раннем Средневековье появилась новая техника – прялка. Кто именно ее изобрел, до сих пор неизвестно, хотя вполне возможно, что отправным пунктом послужило древнекитайское устройство для сматывания нитей. Прялка, приводимая в движение ногой, позволяла прясть примерно в четыре раза быстрее, чем с помощью простого веретена, и потому обрела огромную популярность. Тем не менее принцип оставался тем же: вытягивать волокна, скручивать их и сматывать нить. А в конце XVIII века, на заре промышленной революции, некий Джеймс Харгривс изобрел механическую прялку, которую позже прозвали «прялкой Дженни». Его подвигло на это изобретение отчаяние: он не мог смотреть, как тяжело трудятся его жена и дочери, стараясь выполнить все возрастающие нормы пряжи для новых механических ткацких станков. Женщины в его семье были в восторге от новинки, но соседи восприняли ее как несправедливое преимущество, напали на дом Харгривса, разрушили первую машину и выгнали из города самого изобретателя [4].

Женщина, прядущая с помощью каплевидного веретена, изображена на греческой вазе, датируемой примерно 490 годом до н. э.

Чтобы нить не раскручивалась после того, как ее сняли с заполненного веретена, проще всего ее скрутить, то есть спрясть вдвое. Само слово “ply” происходит от французского “plier”, что значит «сгибать»: если вы возьмете готовую нить, сложите ее пополам и отпустите, две ее половинки начнут слегка перекручиваться друг вокруг друга – и получится прочная ровная нить в два раза толще, которая уже не будет стремиться распасться. Попробуйте – убедитесь сами. (Того же эффекта можно добиться, если взять две отдельные нити и скрутить их вместе в противоположную сторону от первоначального направления прядения. Так это обычно и делается.)

Кстати, прядение – занятие чрезвычайно умиротворяющее. И это, надо сказать, очень кстати, ведь на создание нити вручную уходит невероятно много времени. Подобно вязанию, оно сопровождается размеренным ритмом и не требует физических усилий, только терпения и спокойствия.

Когда нити наконец готовы, можно приниматься за ткачество. Тканье заключается в переплетении двух групп нитей под прямым углом друг к другу. Но поскольку нить – материал гибкий и податливый, вроде спагетти (в отличие от более жестких материалов, из которых делают, например, циновки или корзины), вплести одну группу нитей в другую без закрепления оказывается почти невозможно. Чтобы ткань получалась ровной, одну из групп нитей нужно натянуть – создать на ней постоянное напряжение. Эта натянутая группа называется основой, а рама, на которую ее натягивают, – ткацким станком. Вторая система нитей, которую вплетают в первую, называется уто́ком (“weft”) (это архаическое прошедшее время от глагола “to weave”, то есть «то, что уже было вплетено»). Любознательный читатель может взять несколько коротких отрезков ниток, разложить половину из них параллельно друг другу на столе и попробовать переплести с ними вторую половину, располагая ее перпендикулярно. Затруднения проявятся очень быстро.

Самый простой тип переплетения называется полотняным: каждая нить одной группы поочередно проходит над и под каждой нитью противоположной группы. Такой способ можно встретить повсеместно, например в обычных простынях, наволочках или носовых платках. (Если вы ни разу не задумывались о том, из чего на самом деле состоит ткань, просто взгляните поближе на любую простыню или платок – все станет ясно.) При желании можно варьировать рисунок переплетения, заставляя уто́к проходить не просто над одной нитью основы, а над двумя, тремя и так далее, создавая узор.

Чтобы создать тканую структуру – то есть соткать полотно, – необходимо каким-то образом провести нити уткá под частью нитей основы, но над другими на ткацком станке. Самый кропотливый способ – это протягивать нить уткá иглой, поочередно поддевая ею каждую нитку основы: то над одной, то под следующей, и так – ряд за рядом. Этот метод называется штопкой и до сих пор используется для починки носков теми, кто не привык сразу выбрасывать вещи при первой дырке. Но можно поступить гораздо хитрее: поднять сразу все те нити основы, которые нужно обойти снизу, оставив на месте те, под которыми должна пройти нить уткá. Такое массовое поднятие создает своего рода проход – так называемый зев (в вертикальном ткацком станке он напоминает двускатную крышу сарая, наклоненную в обе стороны). Именно в этот зев ткач и протягивает сразу всю нить уткá одним движением.

В самом простом ткацком переплетении, известном как полотняное, или табби, каждая нить, словно танцуя, поочередно скользит над одной и под другой нитью, расположенной перпендикулярно ей, создавая ровное и прочное полотно.

Как же поднять выбранные нити основы так, чтобы ничего не запуталось? Это не такая уж простая задача. Обычный способ – пропустить каждую нить через отдельную маленькую петлю, ремизу, в центре ткацкого станка, а ремизы, в свою очередь, привязываются к перекладинам, расположенным выше основы (ремизные перекладины). Затем нити основы можно контролировать, поднимая петли большими группами с помощью перекладин, подобно тому, как на рояле сустейн-педаль поднимает всю группу демпферов сразу, хотя демпферы (как и ремизы) можно поднимать и по одному.

Схема, показывающая, как нити основы, натянутые между двумя валами (пустые кружки), разделяются на два чередующихся зева (прохода), чтобы можно было протянуть нить уткá. Верхняя часть: нить утка́ (указана стрелкой) проводится через зев, образованный при помощи планки-зевника (штрихованный прямоугольник), которая прижимает каждую вторую нить, то есть половину основы. Нижняя часть: нить уткá (стрелка) проходит через противоположный зев, получаемый за счет подъема все той же половины основы при помощи ремизных петель, прикрепленных к ремизной планке (штрихованный кружок). Чтобы представить себе эту схему в вертикальном ткацком стане, поверните ее на девяносто градусов: по часовой стрелке – для станка с грузами, против – для станка для гобеленов.

На самом деле, похоже, потребовалось несколько тысячелетий тщательной работы по вшиванию нити уткá, прежде чем какой-то гений изобрел принцип ремизы, вероятно, еще в неолите (около 6000 год до н. э.) где-то на территории современного Ирака или Турции. Оттуда идея, скорее всего, медленно распространилась в Европу, в Восточные страны, а затем и добралась на лодках в Южную Америку. Это настолько сложная концепция, что, по всей видимости, ее изобрели лишь однажды. Но именно она сделала процесс ткачества эффективным.

Так какова же история взаимосвязи между женщинами и текстилем? Когда женщины начали заниматься и развивать ремесла, связанные с волокнами? Как работа женщин и их особые занятия повлияли на общество и как это общество влияло на них? Эти взаимодействия и составляют сюжет данной книги.